Генри Лайон Олди Андрей Валентинов 
Крепость души моей

Текст предоставлен автором http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6374188
«Крепость души моей»: Азбука, Азбука-Аттикус; Москва; 2014
ISBN 978-5-389-06050-0
Аннотация

«Был человек в земле Уц, имя его Иов…» – гласит Ветхий Завет. Здесь земля Уц, на соседней улице. Вот человек Иов – Артур Чисоев без видимой причины лишен семьи, имущества, здоровья. Он же Иаков, готовый бороться всю ночь с тем, чье имя запретно.
«Сделайте ковчег из дерева ситтим: длина ему два локтя с половиною…» – гласит Ветхий Завет. Сказано-сделано: в старом гараже, мастерской пьяницы-художника. И падут тучи саранчи, хлынет огненный дождь, а трехглазый исполин выйдет на прогулку в городском парке.
«И пришли те два Ангела в Содом вечером…» – гласит Ветхий Завет. Воистину пришли – утром, на заседание горсовета, с огнем и мечом. Пришли и огласили приговор. Не верите, слуги народа? Рухнул дом, одна пыль столбом. Поверили, устрашились. Скоро взойдет последняя заря над обреченным Содомом. Где путь к спасению?
Новую книгу Г. Л. Олди и А. Валентинова «Крепость души моей» составили три повести – три истории, где сталкиваются две реальности: нынешняя и ветхозаветная. Мистика? Нет, конфликт двух систем ценностей, двух взглядов на человеческую жизнь.
Буктрейлер к этой книге

Генри Лайон Олди, Андрей Валентинов
Крепость души моей

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Право первородства

Иов:

– Не буду я молчать, не буду покоряться,
Невинен я, и пусть меня накажет Бог.
О, если б с Ним я только мог,
Как равный с равным, состязаться!

Дмитрий Мережковский

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя – замолчи! —
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Марина Цветаева

1. Артур Чисоев

День первый

14:27 
…почему я ненавижу коньяк?… 

– Зачем вы сдали кровь?
Чисоев не ответил. Он стоял спиной к главврачу, намертво впечатав в пол обе ступни в дорогих, сшитых под заказ туфлях. Врос в затертый линолеум, сделавшись частью скудного интерьера больницы – массивным, старомодным шкафом, который для смеху облачили в белый халат. Взгляд двух замочных скважин уперся в матовое стекло дверей, отсекавших путь в отделение нейрохирургии.
– Артур Рустамович…
Шевельнувшись, шкаф превратился в человека. Медленно, всем телом, развернулся, словно вместо шеи у него был бетонный надолб. Главврач едва не попятился. Лицо у Артура Чисоева было серым, как застиранная до дыр простыня.
– Что?
– Зачем вы сдали кровь?
– Что?
Артур моргнул. Раз, другой. Густые, сросшиеся на переносице брови собрались грозовой тучей. На лбу обозначились злые, резкие складки. Дрогнули губы:
– Сказали: нужно. Я и сдал.
Он внезапно пошатнулся. Ухватился за стену, чтобы не упасть.
– Вы с ума сошли, Артур Рустамович! Ну, прямо как дитя малое…
Стараясь говорить успокаивающим, мягким тоном, главврач шагнул ближе. Подхватил Чисоева под локоть, аккуратно, но решительно отлепил крупного мужчину от стены. Увлек за собой, придерживая на ходу – ноги Артура слушались плохо.
– Мне что, учить вас надо? Дали бы денег…
– Сказали, нужна кровь…
Артур еле ворочал языком.
– Да я вас умоляю! Есть у нас кровь, есть!
– Сказали, надо…
– Мало ли что вам сказали? Уж для вашей супруги точно нашлась бы. И группа, и резус, можете быть уверены. А если, извините, вам так приспичило… Ну, вышли бы на улицу, достали сто баксов, кликнули добровольцев. Тут бы очередь выстроилась! Теперь отпаивай вас… Детский сад, штаны на лямках!
На воспитанника детского сада Артур Чисоев походил мало. Но сейчас ему было стыдно, как ребенку. Артур привык держать удар. Валить, ломать, класть на лопатки – привык. В любом смысле. И вот – пожилой, хрупкий главврач тащит его на своем горбу. В глазах темнеет, колени ватные, подгибаются, как после «мельницы», когда тебя с размаху воткнули башкой в ковер… Действительно, какого хрена он поперся сдавать кровь?! Узкий бокс в отделении переливания походил на гроб. Старый, выщербленный кафель. Тусклый блеск инструментов. Жесткая кушетка застелена сине-зеленой клеенкой. Мертвенный свет люминесцентных ламп под потолком, казалось, источал резкий запах хлорки. «Вы знаете, какая у вас группа? Резус? Садитесь сюда. Поработайте кулаком…» Врачиха – пересушенная вобла. Амбал-медбрат. Второй тяж, привычно оценил Чисоев. На морде – трехдневная щетина, взгляд оловянный. И повадка знакомая. Бывший вольник? С таким пришлось бы повозиться, хоть на ковре, хоть где…
Выходя из кабинета, он чувствовал себя нормально. Легкая слабость. Чуть кружилась голова. И вдруг накрыло, словно заморыша-студента. От духоты, насквозь пропитанной миазмами страдающих тел. От вездесущей хлорки. От запахов пищеблока: кислый борщ, паровые тефтели. Тефтели, вспомнил Артур. Дурацкое слово; детская обида. Его едва не вывернуло наизнанку. Вспомнился знакомый с юных лет запах спортивной раздевалки: настоящий, мужской. Прав главврач, кругом прав: какого хрена?! Дал бы денег…
«Вика, – вспомнил он. – Там, за дверями, Вика. Мне сказали: нужна кровь.»
Больной, шепнули ему из темноты.
«Я – здоровый.»
Больной. На всю голову.
«Мне сказали. Я пошел и сдал. Все.»
Ну и кретин.
«Я не думал. Я делал.»
– А зря, Артур Рустамович, – ворчливо заявил главврач. – Следовало бы иногда думать. Вы и бизнес свой тоже так ведете? Ни за что не поверю!
Оказывается, он говорил вслух. Плевать. Не важно.
– Куда мы идем?
– Ко мне в кабинет. Буду вас отпаивать коньяком. По-хорошему вам бы сейчас красного винца. «Кагора», триста граммулек. Извините, «Кагора» у меня нет. А тот, что в магазине – отрава. Примете «Арарата»…
– Не надо меня лечить. Я здоров…
– Не спорьте с врачом! Я ведь не учу вас, как зарабатывать деньги. Нам сюда, налево. Осторожней, тут ступенечки. Вот так…
В кабинете, где на дверях красовалась табличка «Ремизов С. С.», главврач первым делом распахнул окно. Ветер, только и дожидавшийся этого, мигом ворвался внутрь, принеся с собой аромат жасмина и отцветающей сирени. Взъерошил кипу бумаг на столе и умчался прочь. Чисоева главврач усадил в кресло у окна – дышать, приходить в чувство – а сам сунулся в тумбу стола. Скрипнула дверца; в тумбе звякнуло.
– Мне нужно быть там.
– Не нужно.
– Нужно, Степан Самойлович. Рядом…
– Вот же вы человек упрямый!
Ремизов выставил на стол бутылку «Арарата отборного» и два пузатых бокала.
– Успеете на дежурство. Операция – дело долгое. Если вдруг закончат раньше, мне первому сообщат. Но это вряд ли. Нечего вам зря нервы трепать. Поверьте, Виктории Сергеевне ваш сердечный приступ ничем не поможет.
– Почему так долго? Я уже три часа жду…
– Ну, батенька! Быстро только кошки родят. Это вам не аппендикс, извините, удалить. Да вы не сомневайтесь, профессор Кличевский – мировое светило. Бригада у него…
– Знаю, – угрюмо кивнул Чисоев.
– А раз знаете, нечего изводить себя понапрасну. Сейчас наше дело – ждать.
Степан Самойлович придирчиво рассмотрел оба бокала на просвет – видимо, изучая на предмет стерильности. Кивнул с удовлетворением; ловко откупорил бутылку. Чувствовалось: у главврача в этом деле большой опыт.
– Пейте. Только не залпом…
– Я в курсе, как пьют коньяк.
– Ну и замечательно.
Не почувствовав вкуса – одну лишь обжигающую крепость – Артур сообразил, что они с главврачом выпили, не чокаясь. Как на поминках. Коньяк, подумал он. Всегда одно и то же: коньяк. Напоминание; пощечина из прошлого, из темноты. Я никого не предал. Я не пользовался запрещенными приемами. Я всего лишь не пил, когда пили другие. Промолчал, когда надо было вмешаться. Выждал, когда требовалось остановить. Один раз; давным-давно. Почему я ненавижу коньяк с тех пор? Почему в коньячном бокале вижу почетный кубок, где на краю стоит фигурка борца – Рустама Чисоева, моего покойного отца?
Он смотрел на бокал, как на врага.
– Еще? – по-своему понял его главврач.
– Да.

10:18 
…все равно, и даже не слишком интересно… 

До начала фотосессии оставалось минут сорок. Спешить было некуда. Темно-серебристый «BMW Tycoon» Виктории Чисоевой шел по трассе, приближаясь к городу. Новое покрытие шуршало под шинами. Не Германия, конечно. Но с тем кошмаром, который был здесь еще год назад – не сравнить. Сыто урчал двигатель. Бархатистая упругость рулевых накладок под пальцами, кожаное нутро салона, совершенство обводов; металлический зверь, послушный воле хрупкой амазонки – все это доставляло Вике неподдельное удовольствие.
«670 лошадей! Хаманновский тюнинг! Эксклюзив!» – распинался Артур зимой, вручая ей ключи от подарка на день рожденья. А она не слушала мужа, пожирая глазами серебряное чудо, притрушенное блестками мягкого снега, ощущая с замиранием сердца: влюбилась! Влюбилась не в мужика – в машину. С первого взгляда…
Переливчатая трель мобильника заставила ее поморщиться. Вика никогда не разговаривала по телефону за рулем. И гарнитуру не любила. На миг скосив глаза, она скользнула взглядом по дисплею. Борис. Ничего, обойдется. Даже если она опоздает, Борис с Аллой справятся без нее – не впервой. Вика сбавила скорость, протянула руку – сбросить вызов. В этот миг темно-синий «Ниссан», шедший перед ней, резко вильнул вправо. Он уходил на обочину с риском свалиться в кювет. Из-под колес «Ниссана» вихрем взметнулась пыль. Целое облако пыли, которой неоткуда было взяться на новеньком шоссе. Вике померещилось, что пыль ворвалась в салон, хотя все окна были плотно закрыты. И в буйстве пыли, будь она проклята, из-за туши громыхавшего по «встречке» самосвала, который вез песок из Безлюдовского карьера, вдруг возник и надвинулся грязно-белый холодильник с оскаленной пастью радиатора.
Водителю маршрутной «Газели» надоело плестись в хвосте чадящего солярой «МАЗа». Он решил пойти на обгон. Ничего сложного: шоссе – на четыре полосы, места с избытком, асфальт сухой, «МАЗ» идет не больше пятидесяти… Взбрыкнув, «Газель» отказалась слушаться руля. Рванула наискосок, через осевую. Если бы маршрутка не заартачилась…
Если бы Вика не сбросила скорость, отвлекшись на звонок…
Если бы «Ниссан» не вильнул вправо…
Если бы не пыль, перекрывшая обзор…
Она бы справилась.
Огромная ладонь легла на серебристый «BMW Tycoon». Другая ладонь опустилась на самосвал, прихватив края бортов. Вниз посыпались струйки песка, становясь лавиной. Пальцы третьей руки взяли синий «Ниссан» за капот и подняли вверх. Нашлась рука и для маршрутки. Вика так ясно видела эту партию, когда машины переставлялись, будто фигуры, бились друг о друга, а затем сбрасывались с доски, эти руки с запястьями, поросшими жестким волосом, рыжим и черным – словно она была высоко-высоко, там, где все равно, и даже не слишком интересно.

14:59 
…видишь, как оно бывает?.. 

В кармане заерзал мобильник, поставленный на виброрежим.
Не глядя, Чисоев сбросил вызов. Ему звонили уже раз двадцать – с того момента, как менты доложились про Вику. Телефон завибрировал снова. Артур попытался сунуть руку в карман – выключить чертов мобильник на хрен! – но что-то мешало. Как выяснилось, пустой бокал, который Артур машинально продолжал сжимать в пальцах. Захотелось влепить бокал в стену – чтоб стеклянные брызги, чтоб звон, острей бритвы. От коньячного аромата мутило. Говорят, так пахнут клопы. Наверное. Артур понятия не имел, как пахнут клопы. У них никогда не было клопов.
– Еще капельку?
– Хватит.
– Ну, как хотите…
Поставив бокал на стол, Чисоев отключил телефон.
– Я пойду. Буду ждать там.
Он тяжело поднялся. Ноги держали.
– Может, все-таки останетесь у меня?
– Нет.
– Вас проводить?
– Нет.
С трудом, словно толкая камень в гору, он заставил себя добавить:
– Спасибо.
На обратном пути он заблудился. Промахнулся где-то, спустился на этаж ниже, чем следовало. Этот коридор, казалось, проходил под всеми корпусами навылет и терялся в бесконечности. Цементный пол, неровные стены, выкрашенные до уровня глаз в темно-зеленый цвет. Выше – обшарпанная побелка. Под потолком, через каждые десять шагов – тусклые желтые лампы накаливания, забранные металлической сеткой. Изредка справа и слева попадались закрытые двери.
Куда он забрел?
Одна из дверей лязгнула и открылась. В коридор, дребезжа, выдвинулась медицинская каталка. На каталке лежало тело, накрытое простыней с бурыми пятнами. Торчала босая нога; на щиколотке, привязанный суровой ниткой, болтался клеенчатый ярлык. Труп, понял Артур. Как молотом в висок, ударило: «Вика!» Уймись, сказал он себе. Вика, расхохотались из темноты. Они скрыли, решили тебя не волновать, ты и так психуешь… Он до хруста сжал кулаки. Вика наверху, в операционной. Главный сказал, еще долго. Часа два, не меньше. Главный знает, что говорит…
Следом за каталкой объявился знакомый амбал-медбрат. Сейчас он был без медицинской шапочки, и Чисоев разглядел: амбал – крашеный. В косматой шевелюре цвета выгоревшей соломы пестрели черные «перья» – точь-в-точь пропалины. Вроде, не пацан, подумал Артур. За сорок мужику. И на педика не похож.
Просто придурок.
Придурок запер дверь и покатил каталку с телом в сторону Артура. Чисоев посторонился, брезгливо прижавшись к стене. Иначе было не разминуться. В двух шагах от него медбрат остановился, полез в карман, словно решив закурить – и уставился на Чисоева. Взгляд его привел Артура в бешенство. И рожа небритая, и «перья», и…
Он сам не заметил, как присел на полусогнутых, втянув затылок в плечи. Памятный холодок пробежался по спине. Мышцы словно наэлектризовали. Давай, подсказали из темноты. Чего ждешь?
– Ты смотри, – вдруг сказал медбрат. – Ты осторожней, да?
– Смотрю, – кивнул Артур.
– Ты на дорогах смотри. Тачка, небось, крутая?
– Крутая.
– Ну вот и смотри. Видишь, как оно бывает?
Медбрат кивнул на труп под грязной простыней. Тело было большим, оно никак не могло принадлежать Вике, но Чисоева все равно затрясло. Не от страха за жену, а от внезапно нахлынувшей ненависти: беспричинной, ослепляющей. Скользнуть вдоль стены на сближение, левую – под подбородок, правую – на затылок…
– Водила это. С аварии на Полтавском.
– Какой еще водила?
– А такой. Грудная – в хлам, голова – всмятку. Ты смотри, не зевай…
Медбрат умолк, толкнул каталку и проследовал мимо Артура.
– Эй? – крикнул ему вслед Чисоев. – Как к нейрохирургии выйти?
– Иди прямо, по первой же лестнице, какую увидишь.
– А дальше?
– На третий этаж…
Лестница обнаружилась через полсотни шагов. Третий этаж встретил Артура больничным амбре, и Чисоев, как ни странно, вздохнул с облегчением. Все лучше, чем подземный лабиринт, по которому возят трупы. Авария на Полтавском, сообразил он. Водила…
Тот самый?!
– Доктор, скажите…
– Я не доктор.
Сухонькая старушка в больничной пижаме отшатнулась от Артура, как от дикого зверя. С усилием опираясь на костыль, она спешно заковыляла прочь. Чисоев сунулся к дежурной медсестре, сидящей за столом у входа в нейрохирургию:
– Не выходили еще?
– Нет.
– Скажите, девушка…
– Ждите. Когда закончат, вам сообщат.
– Артур Рустамович!
Он обернулся.

10:18 
…это я ваш отель вскрывал… 

Сеня Волчик был медвежатником.
На его визитке было написано синим по желтому: «ЧП «Медвежатники» предлагает услуги по вскрытию сейфов и замков. Работаем круглосуточно! Прибытие мастера в течение 30 минут!» Сегодня Сеня примчался за четверть часа. Шеф сказал: бекицер, Сеня! На колеса и бегом! Когда шеф говорил: «бекицер», Сеня в уме переводил из Высоцкого: «Меня к себе зовут большие люди…»
И ни разу не ошибся.
Вскрывать отель ему довелось впервые. Сеня чувствовал себя неловко. За спиной топтались «маски-шоу»: броники, шпа́леры, морды, обтянутые дешевым трикотажем. Один все время заглядывал Сене через плечо. Если бы не он, Сеня уболтал бы замок ногтем на мизинце. А так пришлось ломать комедию. Сеня пыхтел, сопел, звенел инструментом. В шортах до колен, в футболке навыпуск, в шлепанцах на босу ногу, с желтым рабочим чемоданчиком, медвежатник выглядел тем еще жлобом. Внешность не раз спасала Сеню: там, где человеку с двумя дипломами давно начистили бы сурло, Волчик проскальзывал, как с вазелином. Даже с учетом своей кандидатской степени. О степени вспоминала только мадам Волчик, два раза в год: на Сенин день рождения и в день смерти ее папы, Сениного научного руководителя.
– Быстрее можно? – спросили Сеню с нажимом.
– Уже, – согласился он.
Замок клацнул. В отель пошла часть «масок» и двое чинов. Сеня с первого взгляда назвал их: г-н Горсовет и г-н Облсовет. Он редко ошибался в оценке руководящих половых органов. Собирая инструмент в чемоданчик, Сеня разглядывал отель. Три звезды; ремонтируют под четыре. Место хлебное, центр города; рядом – парк. Он прикинул количество номеров, перемножил на сто баксов в день (для круглого счета), мысленно положил эту сумму себе в карман, вздохнул и направился к верному Россинанту. Тот, жалкий и облезлый, уже бил землю передним колесом.
– Ж-ж-жжжихх!
Едва не снеся Россинанту бампер, рядом встал породистый, злой «мерин». Из салона прянул г-н Адвокат. Движения новоприбывшего г-на были нервными и суетливыми, как у собачки чихуахуа. Вокруг запахло дорогим одеколоном.
– Я! – вскричал Адвокат. – Что здесь происходит?!
Две маски загородили ему дорогу.
– Я – представитель владельцев отеля! Я хочу знать…
Сене стало грустно. Он тоже много чего хотел бы знать. Например, где спит счастье. Но жизнь научила Сеню: не трогай г-но, не будет вони. Лучше покури, брат, табачку. Прислонившись к чахлому клену, он сосал мятую сигарету, пыхал дымом и наблюдал, как г-н Адвокат бодается на улице с вернувшимся г-ном Горсоветом.
– …конкурс! В 2008-м…
– Хозяйственный суд… удовлетворив иск прокурора…
– …сорок с половиной миллионов…
– …своим решением признал недействительным…
– …свидетельство на право собственности…
– …договор-купли продажи…
– …в рамках действующего законодательства…
– …целостного имущественного комплекса…
– …кассационная жалоба!..
В окне музшколы пиликала скрипочка. Галдели воробьи, ссорясь с голубями за хлебные крошки. Сеня позвонил шефу, спросил: ждать ли денег? Шеф отключил связь. Минутой позже он прислал СМС: «Забыть и насрать!» Затем позвонила мадам Волчик: напомнила Сене, что он идиот, и велела купить хлеба. Молочный батон и кирпичик «Бородинского». Сеня глянул в сторону булочной. Там стоял здоровенный оглоед – на таком пахать отсюда до Сахалина – и пялился на Сеню. Волосы оглоеда были выкрашены забавным образом: светлые, вроде липового меда, с черными «перьями». Мадам Волчик говорила, что так красят через специальную шапку.
Меньшинство, вздохнул Сеня. Мы с ним оба в меньшинстве. Сексуальное, национальное – какая разница? Хорошо, если толерантность. Хуже, когда погром. И хлеба купить не успеешь. Вставят, провернут – ему удовольствие, а мне?
– Сорок с половиной миллионов, – печально сказал Адвокат.
Он был один. Г-н Горсовет сбежал.
– Забыть и насрать, – предложил Сеня.
– Вам легко говорить… А кто вы, собственно, такой?
– Медвежатник, – объяснил Сеня. – Работаем круглосуточно!
– А что вы делаете здесь?
– Это я ваш отель вскрывал.
– Очень приятно, – вздохнул г-н Адвокат.

15:27 
…теперь у меня новая жизнь… 

– Они там что, взбесились?
– Рустамыч, ты только не нервничай…
– Это Дорфман! Это его хитрожопости…
– Рустамыч, не бери в голову…
Водители «скорых», курившие у въездного пандуса, отошли подальше. То, что не удалось главврачу, и лишь частично удалось внезапной, плохо объяснимой ненависти к амбалу-медбрату – это сделал Геныч, глава юридической службы Чисоева. Артур забыл о Вике. Загнал аварию в глухой угол сознания, забил двери и окна досками крест-накрест. Дал увести себя из корпуса на свежий ветерок, под елки. Атаковали его бизнес – хозяйство, как при жизни говорил отец. Отец полагал, что у мужчины есть два хозяйства, одно из которых ниже пояса. И оба надо охранять любой ценой, рвать врага зубами. Если, конечно, ты мужчина.
Артур вспомнил, как в Махачкале, в гостях у Жорика Джалилова, бывшего танцора ансамбля «Лезгинка», отец хлебнул лишку и залез спать в будку к Карачуну, цепному кобелю-волкодаву. И как злобный, косматый, не признающий никого, кроме хозяина, Карачун рычал на всех, включая обалдевшего Жорика, не подпускал людей к будке. Отец же придавил часа полтора, выбрался наружу, поцеловал Карачуна в мокрый нос: «Кунак! Берег гостя…» – умылся и пошел к столу. Он обожал свежий ччар-лаваш, а бабушка Тават как раз принесла стопку горяченького.
Живой отец. Не бронзовая фигурка на краю кубка.
– Звонил Шамиль, – сказал Геныч, глубоко затягиваясь сигаретой. В последние годы он перешел на трубку: берег здоровье. Пачку штатовского «Parlament» Геныч носил в кармане на всякий случай, и случай пришел. – Мне звонил. Ты ж трубку не берешь… Он договорился с клиникой в Израиле. Профессор Лившиц на низком старте. И еще у немцев, с Гильзбахом, для страховки. Как только Вика будет транспортабельна, берем медицинский чартер. Я кинул бронь в «Air Charter Service», они подтвердили…
Артур не ответил. Кусал губы, хмурился.
– Отель я возьму на себя, – Геныча беспокоило, что от Чисоева пахнет коньяком. Геныч понимал, что алкоголь расслабляет. Он бы и сам налил Артуру. Но Артур никогда не пил коньяк. Текилу, виски, водку – пожалуйста. От коньяка Чисоев отказывался наотрез. Такая вот причуда. – Разберемся. Ты, главное, не волнуйся. Ты Вику спасай. Мы сами…
– Что шьют? – спросил Артур.
– Горсовет выразил несогласие с продажей облсоветом здания отеля. Прокурор города подал иск от имени горсовета. Они считают, что на момент продажи отеля частному собственнику отель находился в совместной собственности двух советов. Насколько я в курсе, сейчас область переписывает свою долю на город, в спешном порядке.
– Если они вернут здание горсовету, пусть вернут нам деньги. И возместят средства, потраченные на реконструкцию…
– Шутишь? Дорфман скорее удавится.
– Или я его удавлю.
– Остынь. Я погнал к отелю Стасика, он разведал. Налоговая подала еще один иск. Они хотят ликвидировать отель, как предприятие. Производство по делу открыто, первое заседание – через пять дней.
– Почему так быстро?
– Не знаю. Думаю, команда сверху. Велели рассмотреть в сжатые сроки.
– Ликвидация? На каком основании?
– В ЕГР появилась запись об отсутствии предприятия по юрадресу.
– Что? Кто внес?!
– Конь в пальто. Исполкомовский департамент госрегистрации. Они якобы зафиксировали, что руководство отеля не находится по своему юрадресу. Налоговики тут же подорвались с иском в окружной админсуд. Я, кстати, сделал заявление, что это незаконно. Согласно законодательству внесение в госреестр такой записи возможно в двух случаях…
– Брось, Геныч. Законно, не законно… Нас топят.
– Выплывем.
– Это он Вику убил.
– Кто?
– Дорфман. Это он…
– Ты с ума сошел!
Артур рассмеялся. Услышав этот смех, Геныч – не Геннадий, даже не Генрих, а Егор Альбертович Геныч, с ударением на «ы», что сильно осложняло ему школьные годы – побледнел. Он имел несчастье встречаться с людьми, которые так смеются. Его мать шестой год жила в частном пансионате для душевнобольных. Геныч очень любил маму. Он навещал ее раз в неделю, если не чаще. Мама смеялась и настойчиво просила привезти внуков, Сережу и Оленьку, а у Геныча прихватывало сердце.
Он был холост и бездетен.
Чисоев сорвался с места. Крупный, сильный, в последние годы слегка заплывший жирком мужчина метался, как зверь, от ступенек, ведущих в корпус, до ствола ели-великанши – и обратно. Бил кулаком в дерево, ободрав костяшки до крови и перемазавшись смолой. Пинал ступеньку ногой, хрипло матерясь – мягкий носок туфли не спасал пальцы. Казалось, он хотел этого: движения, крови, боли. Словно платил какую-то цену, предъявленную безумным, безжалостным кредитором. Геныч отошел подальше, не в силах оторвать взгляда от беснующегося Чисоева. Звонок мобильного он услышал не сразу.
– Геныч на связи. Что?
Он не мог поверить.
– Что?!
– Что?! – эхом повторил Артур, кидаясь к юристу.
У Геныча пропал голос.
– Говори!
Две требовательные руки схватили Геныча за плечи. Затрясли – так пес, играя, трясет матерчатую куклу. У Геныча лязгнули зубы. Запрыгали очки на носу. Кровь ударила в голову, вскипела, наполнила виски грохотом. Хорошо, подумал Геныч. Хорошо, что неотложка. Примут сразу. Когда инсульт, хорошо, если сразу.
Он знал про инсульт все: готовился заранее.
– Ну?!
– Нацбанк, – выдохнул Геныч. Больше всего на свете ему хотелось лечь и сдохнуть. – Они отозвали банковскую лицензию. Уже назначили ликвидатора.
– Какой банк?
– Наш, Артур. В смысле, твой…
Его отпустили. Держась за сердце, Геныч смотрел, как Артур меняется в лице – хоть сейчас в пансионат, к Генычевой маме. Если он спросит про Оленьку и Сережу, подумал Геныч, я сбегу. Я пробегу марафон с олимпийским рекордом. Видеть, как железный Чисоев, волк среди волков, сходит с ума, было невыносимо.
– Так не бывает, – сказал Артур.
Геныч кивнул.
– Ты пил коньяк? – спросил он.
– Да. С главврачом.
– Ты же не пьешь коньяк?
И я, мелькнуло в голове у Геныча. И я к маме, в байковой пижаме.
– Раньше не пил, – сказал Артур. – Теперь у меня новая жизнь.

20 лет назад 
…земля тебе пухом, дорогой Рустам!.. 

Рустам Чисоев оставил Махачкалу летом шестьдесят восьмого.
Перебравшись с женой и маленьким Шамилем на новое место жительства, променяв «Буревестник» на «Динамо», а золотые пляжи Каспия на тьму мелких, дурно пахнущих речушек, он сразу перешел на тренерскую работу. За три месяца до переезда Рустам – еще на родине, где, как известно, горы в помощь – взял серебро на чемпионате СССР по вольной борьбе, уступив лишь Медведю из Минска. Лечь под белоруса, чьим отцом был асфальтовый каток, а матерью бетономешалка – да, обидно, но не стыдно. Рустам так долго убеждал себя, что не стыдно, и что не проигрыш явился причиной смены места жительства, а условия, предложенные руководством спортобщества и одобренные в Министерстве…
Короче, сам поверил.
Артур родился под Новый год – во время переезда жена Рустама ходила беременной. Шамиль поначалу отнесся к брату с отменным равнодушием. Куда больше юного, вспыльчивого, гордого Шамиля занимали тренировки и упрямое желание сверстников доказать, что Рустамыш  хоть и тренерский сынок, а тефтель. Шамиль не знал, что значит тефтель. Шамиль очень обижался. Когда, пять лет спустя, отец привел в зал Артура, кто-то опрометчиво назвал тефтелем новичка. Этого хватило, чтобы Шамиль избил дурака всмятку, а потом взял брата под опеку. Что значила в его понимании опека? – пахота до кровавого пота и никаких поблажек.
Отец одобрил.
Шло время. Артур рос крутым, Шамиль – великим. Чемпион города, области, страны, Европы… Иногда – реже, чем хотелось бы – стареющий Рустам возил сыновей в Дагестан: хвастаться. За Шамиля ему простили отъезд. «Сердце мое! – говорил Рустам рыдающей жене, когда та преграждала мужу путь на вокзал. – Ну что за глупость: горячий регион? Кебаб, вино и друзья! Горячие объятия! Горячий шашлык! Кто в Махачкале обидит Чисоевых? Самоубийца, да? Меньше смотри телевизор, сердце!» Жена плакала и цитировала новости: в Цумадинском районе убит тот, в Гунибском районе застрелен этот, в Табасаранском районе…
Сыновья ждали на улице.
Болезнь подкралась со спины, как и подобает трусу. Рустам боролся до последнего. Все чаще он вспоминал минского Медведя, которому двадцать пять лет назад проиграл чемпионат СССР. Болезнь ломала круче могучего белоруса. Рустам ходил по палате и мычал: лошадиная доза промедола не спасала. Врачам говорил: это я пою. В горах так поют, когда радуются. Сыновей поднял, отчего не радоваться? Он был еще жив, когда наверху приняли решение о проведении открытого турнира в его честь. «Памяти Чисоева», – подразумевалось, но не озвучивалось. Что ж, сверху видно все: Рустама Чисоева похоронили за два месяца до проведения турнира.
Шамиль и Артур записались в участники.
Город встал на уши. Братья шли к финалу, как два раскаленных ножа сквозь брусок масла. Оба – тяжеловесы; им оставалось пройти полуфинал, чтобы сойтись друг с другом за кубок, где на краю чаши стоял бронзовый отец. Город предвкушал поединок, но в результате никто не сомневался. Знал и Артур: ему не сладить с братом. Крутому – с великим, первородным. Знание таскалось за Артуром по улицам, сидело за одним столом, бродило ночью вокруг кровати. Шамиль хвалил все Артуровы поединки. Указывал на ошибки, давал советы. Отец будет рад, говорил Шамиль. Чемпион так привык быть первым, что не сомневался: отец обрадуется его победе и второму месту Артура. Так было всегда: отчего ж не сейчас?
Полуфинал назначили на субботу.
В пятницу приехал дядя Расул.
Строго говоря, он не был братьям Чисоевым дядей по крови. Но разве это важно? Дядя Расул явился помянуть друга детства. Дядя Расул снял номер в «Мире» и звал к себе. После турнира, сказал Шамиль. В понедельник. Обидится, вздохнул Артур. Ты его знаешь. Хорошо, в воскресенье вечером, сказал Шамиль. Сразу после финала. Наверняка обидится, повторил Артур. Он с дороги, сидит в номере, ждет нас. А мы не придем, в лицо плюнем. Ладно, кивнул Шамиль. Твоя правда.
Артур промолчал. Он знал, что делает.
Дядя Расул привез черной икры. В литровой банке. Сверху икра была залита подсолнечным маслом, чтоб не портилась. Дядя Расул родился в Сулаке, селе браконьеров, мастеров вспороть брюхо осетру. Еще он привез коньяк. Этот коньяк делали в подпольном цеху, принадлежащем дяде Расулу. Темный янтарь с запахом старого дуба и мускатного ореха. Учитывая, что знаменитый Кизлярский завод пал в бою с разрухой и не успел возродиться к новой славе, продукция дяди Расула шла на ура. «Светлая память Рустаму!» – возгласил дядя Расул. Разлив коньяк по граненым рюмкам, размером с добрый стакан, он начал говорить о покойном: хорошее, только хорошее и ничего, кроме хорошего. Это была песня. Это был гимн. Это был плач седых гор над обмелевшим морем.
Артур пригубил.
Шамиль выпил.
Дядя Расул сам намазал братьям по бутерброду. Вспомнил, как водил их, маленьких, на кабанов. Он и впрямь водил, и ружья давал. Мужчины! Сыновья мужчины! Дядя Расул налил по второй. Смотри, Рустам! Каких орлов воспитал! Каких львов… Ничего, что ты ушел рано. Ты живешь в своих детях. Земля тебе пухом, дорогой Рустам! Твой прах здесь, а сердце твое – в горах!
Артур пригубил.
Шамиль выпил.
Дядя Расул заварил чай. Сделал еще бутербродов. Сливочное масло легко впитывалось ломтиками городской булки. Черной, влажной после дождя землей ложилась икра. Дядя Расул легко мог, что называется, «накрыть поляну» в гостиничном ресторане. Десять полян! Сто! Но он был человеком старой закалки. Рестораны успеются. Рестораны – пхе! Сегодня – он и сыновья Рустама, о котором он скорбит. Нам хватит. Правда, мальчики? Ваш отец – вы даже не знаете, какой это был золотой человек! Тетя Мегри выплакала все глаза. Дедушка Абусалим – вы помните дедушку Абусалима? – сказал: «Лучшие уходят рано!» Поцелуйте маму, мальчики, ей крепко досталось. Вах, эти болячки…
Ваше здоровье, дядя Расул, сказал Шамиль. Живите долго, не болейте. Вы нам теперь, как папа. Дайте я вас обниму. Борец умеет обнимать по-разному. Врагов – так, чтоб кости трещали. Друзей – так, чтоб сил прибавлялось. Вас я обниму так, что на сто двадцать лет хватит. Будьте здоровы, дядя Расул, и тетя Мегри пусть будет здорова, и дедушка Абусалим.
– До дна! – вскричал дядя Расул, утирая слезу.
Шамиль выпил до дна.
Артур тоже выпил до дна. В его рюмке плескался чай.
Вечер только начинался.

Завтра Шамиль Чисоев проиграет схватку Денису Зайцу со счетом 1:3. Артур Чисоев победит Глеба Назаренко со счетом 3:0, а в воскресенье, в финале, порвет на тряпочки Зайца, ошалевшего от внезапной победы над «самим Шамилем». Стоя на верхней ступеньке пьедестала, мокрый от пота, прижимая у груди кубок – голова бронзового отца едва не выколола Артуру левый глаз – Чисоев-младший улыбнется рукоплещущим зрителям. «Молодец! – заорет с трибун Шамиль, размахивая руками. – Наша кровь!» Артур кивнет, с достоинством принимая похвалу брата.
Как старший – от младшего.

17:41 
…будь ты проклят… 

– Почему в объезд?
Личную реальность заклинило. Артуру казалось: он застрял в дверной «вертушке», которую шутки ради поставили на стопор. И вот – ни туда, ни сюда. Он мог только пялиться на мир сквозь мутное, засиженное мухами стекло. Там, снаружи, люди беззвучно, по-рыбьи разевали рты. Медленно, словно в толще воды, проплывали автомобили… Чужая, бессмысленная, но все-таки жизнь. А его жизнь уложили на обе лопатки.
Он не сразу заметил, что Толик свернул с обычного маршрута. Автомобиль охраны – такой же «Lexus LX 570», как у самого Чисоева – следовал в десяти метрах позади, как привязанный.
– Ты куда?
– Проспект Гагарина перекрыли, – не оборачиваясь, отозвался Толик. – Авария, что ли? Или ЧП… Я сейчас по радио найду. Можно, Артур Рустамович?
Толик знал: шеф не любит радио. Но водителя распирало от любопытства. Из-за чего перекрыли целый проспект? Все, небось, уже знают, один он…
– Ищи, – отмахнулся Артур.
Не веря своему счастью, Толик поскорее – пока шеф не передумал – ткнул пальцем в кнопку, безошибочно попав на канал «горячих новостей».
– …для установки рекламного билборда, – ворвался в салон взволнованный женский голос. – Работы вела бригада уроженцев Камеруна…
– И до нас докатилось, – буркнул Толик. Бритый затылок водителя побагровел от сильных чувств. – Политкорректность! Нет, чтоб сказать по-честному: «негров». И всем понятно. «Уроженцы Камеруна», блин… Да хоть Буркина-Фасо!
В школе у Толика по географии было «отлично».
Профессионально взволнованная дикторша, ЧП на проспекте, ворчание Толика, проблемы камерунских негров – все это было фуфлом. Плюнуть и растереть. Артур достал из кармана мобильный, включил, изучил список пропущенных вызовов. Геныч, снова Геныч, Шамиль в ассортименте, кто-то из юротдела, зампредправ банка, опять Геныч, директор отеля… Короедов. Кто такой Короедов? А, ну да, директор рекламного агентства… Геныч. Селиванова из благфонда…
Звонка от Ксюхи не было. Чисоев открыл список СМС за двое суток. Нет, он ничего не проглядел. Сообщений от Ксюхи тоже не было. Артур набрал номер дочери.
«Абонент временно недоступен. Перезвоните позже.»
В прошлый раз ему ответили: «Абонент не может сейчас ответить на ваш звонок. Перезвоните позже.» А еще раньше – просто длинные гудки. Трубку никто не брал.
– …как сообщил рабочий, металлическая свая неожиданно целиком провалилась под землю! – в голосе дикторши звучал странный, почти сексуальный восторг. – Несмотря на это, бригада продолжила работу. Одна за другой сваи исчезали под землей, но это не остановило упорных камерунцев…
– Во придурки! – икнул, давясь смехом, Толик.
Он украдкой покосился на шефа. Толику частенько влетало от Чисоева за привычку болтать за рулем, комментируя что ни попадя. Он честно пытался сдерживать словесный понос, но получалось плохо. «Уволит!» – с тоской думал Толик после очередной головомойки. К счастью, отменная пунктуальность, двадцатилетний водительский стаж и прекрасное знание города спасали болтуна. Чисоев профессионалами не разбрасывался.
Не интересуясь терзаниями водителя, Артур вновь набрал номер дочери. Где ты, Ксюха? Возьми трубку, чтоб тебя! Он привык к закидонам дочери, смирился с ними. Ксения Артуровна – погода на улице. Можно ругаться, можно терпеть, но сделать ничего нельзя. К сожалению, старые привычки, основанные на опыте, дали сбой. Сейчас сам опыт рушился в тартарары.
«Абонент находится вне зоны досягаемости.»
Они с Викой договорились заранее: если родится сын, назовут Рустамом. В честь Артурова отца. Если дочь – Ксенией. Так хотела Вика, и Чисоев не стал возражать. Он никогда не спрашивал у жены: почему Ксенией? В честь кого? Или просто так? Теперь уже и не спросишь… «Типун тебе на язык! – Артур оскалился, словно мог вцепиться в глотку себе-дураку. – Спросишь! Ты у нее обязательно спросишь!» Мы сделали все, что могли, сказал профессор Кличевский. Вашей жене удалили разорванную селезенку. У нее перелом таза и политравма мягких тканей. Кровотечение в брюшной полости остановлено. Виктория Сергеевна без сознания на аппарате искусственного дыхания. К сожалению, нам пока не удалось вывести ее из комы.
«Какие шансы?» – спросил Артур.
Профессор пожал плечами: я – не гадалка. Она может очнуться завтра или не очнуться никогда. Сын генерал-лейтенанта медицинской службы Николая Кличевского, оперировавшего под артобстрелом, в землянке, при свете горящих свернутых газет, профессор считал лукавую надежду злейшим даром Пандоры.
«Я могу перевезти ее в израильскую клинику?» – спросил Артур.
Нет, ответил профессор.
«В немецкую? К Гильзбаху?»
Нет. Это убьет ее.
«Лекарства? Оборудование? – Артур видел, что профессор обиделся. Впрочем, он давно перестал обращать внимание на обиды собеседников. Кличевский с ним честен, это главное. – Спецпалата? Круглосуточный уход?»
Хорошо, кивнул профессор. Я подготовлю вам список.
Лишь теперь стало видно, что Кличевский едва держится на ногах.
«Мне можно к ней?»
Нет.
«Я только посмотреть…»
Нет. Если произойдут какие-то изменения в состоянии госпожи Чисоевой (Артур отметил сухость тона и смену Виктории Сергеевны на госпожу Чисоеву), вам немедленно позвонят. Оставьте свой номер телефона и будьте на связи.
«Я понял, – сказал Артур. – Спасибо, профессор.»
Если я заговорю о деньгах, понял он, Кличевский даст мне в морду. Плюнет на разницу в возрасте и силе, и даст. Особенно после Гильзбаха. Не потому, что не берет. Возьмет, и по полной программе, со спокойной совестью. Но – позже. Из других рук. У каждого свои представления о гордости.
«Спасибо,» – повторил он.
Профессор еще раз пожал плечами. Если верите, сказал Кличевский, тогда молитесь. Говорят, помогает.
Артур скрипнул зубами. Он оценил это: «говорят».
– …одиннадцатая по счету свая, – сообщила дикторша, – во что-то ударилась и застряла. Рабочие услышали из-под земли громкий скрежет. Двое испугались и убежали. Остальные не решились бросить порученный им объект и остались на месте. Как оказалось, свая пробила крышу вагона проходившего внизу поезда метро! Лишь по счастливой случайности обошлось без жертв…
Не выдержав, Толик хрюкнул в кулак. Его разбирал здоровый хохот. Толик отдавал себе отчет: ржать жеребцом рядом с убитым горем шефом – последнее свинство. Да и вообще, зная бешеный норов Чисоева – опасно для жизни. Он давился, притворялся, что его душит кашель – и едва успел затормозить на красный свет, чего с Толиком давно уже не случалось. Рефлексы не подвели: скрипнув тормозами, «Лексус» – быть может, чуть резче обычного – встал, как вкопанный.
Возле светофора, оседлав хулиганский BMX-байк, на каком трюкачат безбашенные подростки, ожидал зеленого амбал-медбрат. Нынешний прикид его вполне соответствовал «стритерскому» велику: желто-голубая футболка с надписью «Just do it!» и художественно изорванные шорты из потертой джинсы. В футболке амбал выглядел куда более накачанным, чем в медицинском халате. С шутливой строгостью он погрозил Артуру пальцем-сосиской: «Смотри, не зевай!»
И, лихо крутнув педали, покатил через переход.
Артур прикипел к нему взглядом. Зажегся зеленый, Толик плавно тронул с места, а Чисоев все следил за невозмутимо крутящим педали медбратом, выворачивая шею, пока амбал не скрылся из виду.
«Тачка, небось, крутая? – вспомнил он. – Ну вот и смотри.»
Ксюха. Почему она не берет трубку?!
«Видишь, как оно бывает?»
Ксюха не жила с ними. Когда в семнадцать лет, пользуясь беременностью, как рычагом, она вышла замуж за раздолбая Игорька, Артур подарил им квартиру. Вернее, не «им», а дочери. Он был против этого брака. Ему с первого взгляда не понравился патлатая сопля Игорек. Игорь? Гарик? Гоша, черт его дери?! – нет, Игорек до седых волос, и хоть застрелись. Где такому прокормить семью? Артур не доверил бы зятю мести полы у себя в офисе. Со свойственной ему прямотой Чисоев в лоб заявил дочери: говно, не мужик. И ошибся: Ксюха уперлась. Замуж, и все тут! Из отца она веревки вила, дрянь.
С самого рождения.
Развод случился через полгода после рождения внука Вовки. Со скандалом, истериками и битьем посуды. Игорек распустил руки. Ксюха наябедничала отцу. Увижу тебя возле нее – в асфальт закатаю, сказал Артур герою дня. Увижу рядом с ребенком – изуродую, как бог черепаху. Понял? Это мой сын, сказал Игорек. Я требую… Артур ударил Игорьком в стену: с умом, без членовредительства. И повторил для закрепления. Больше Игорька никто не видел. Правда, Ксюха тоже не вернулась к родителям. Осталась в подаренной на свадьбу квартире – растить Вовку. После каждого визита к дочери Вика требовала подать на лишение родительских прав. Плакала, хотела забрать внука насовсем. Потом перегорала. Иногда, если Викины истерики затягивались, Ксюха на недельку переезжала с Вовкой к предкам. Звонила, к счастью, регулярно. Через день, как минимум.
Артур отстегивал на нянек. Выбирала нянек Вика.
– …движение поездов на линии метро остановлено. Проспект Гагарина перекрыт до выяснения степени опасности, – радовалась дикторша. – В данный момент сотрудники правоохранительных органов устанавливают…
– Сотрудники правоохре нительных органов! – хмыкнул Толик. – Нет бы честно сказать: менты. Или ласково: «мили-и-иция»…
В январе Ксюха впервые упомянула о «Братстве Лилового Света». Артур поначалу не придал значения. Но когда дочка заговорила о «Братстве» во второй раз, и в третий – забеспокоился. Сунулся в интернет: вроде, ерунда. Групповые медитации, дышим позитивом, выдыхаем отработанную карму. Денег не вымогают, крыша от медитаций ни у кого не поехала. Гневных писем родственников в сети тоже не обнаружилось. Под конец марта Ксюха заявилась в гости с новым другом по имени Джахарлал. «Мой лиловый брат,» – объяснила дочь. Оставшись с «лиловым братом» наедине, Артур учинил ему допрос с пристрастием. За исключением имени, которое, ясен пень, было кличкой, парень оказался на удивление сносным. Спокойный, вежливый, без заискивания. Рассуждает здраво, не пижон. КМС по бегу с барьерами. Не чинясь, показал паспорт. Частный предприниматель: печать под заказ календарей, визиток, книг в мягкой обложке. Может, оно и к лучшему? Нашла себе Ксюха мужика, а что бедный Джахарлал, так мы из него быстро сделаем зажиточного Шурика Петрова.
– …поступила свежая информация! Выяснилось, что злополучный билборд устанавливало рекламное агентство «Медиа-Тор», директором которого является Короедов Анатолий Ефремович. В настоящее время господин Короедов на звонки не отвечает, в офисе фирмы его нет. Сотрудники утверждают, что не знают местопребывания директора. На домашний адрес господина Короедова выехала оперативно-следственная группа…
«Чтоб ты сдох, Короед! – мысленно пожелал Артур. Агентство «Медиа-Тор» входило в число структур, аффилированных с группой Чисоева. – Облажался, идиот. Черных нанял за гроши, а те напортачили. Теперь запаниковал, в бега подался… Далеко ли убежишь?»
Пиликнул телефон. Артур вздрогнул, словно проснувшись. С суетливостью, вызвавшей омерзение у него самого, он вывел сообщение на дисплей:

«Это ты убил маму. Будь ты проклят.» 

Подписи не было. Номер телефона стоял на подавлении. Но Артур знал, кто прислал ему это сообщение. Стальная свая камерунского работяги проломила Чисоеву голову, ухнув в темные глубины рассудка.

21:03 
…он еще летел… 

…запах пота – резкий, оглушающий. Кровь стучит в висках. Сердце грозит выскочить из груди. Еще! В этот раз все будет иначе. Захват. Вход на бросок… Пол и потолок, словно по волшебству, меняются местами. Зал превращается в аттракцион «Сюрприз». Артур группируется, как учили, но падение вышибает из него дух.
– Вставай!
Он встает.
– Еще!
– Наша кровь! – смеется отец. – Давай!
Щенячий восторг. Кипит в жилах адреналин. Захват, вход – на пределе. Каждый взрыв, как у гранаты – последний. Когда отец показывал на сыне контрброски скручиванием или прогибом, маленький Артур ощущал: он полностью во власти силы, неизмеримо большей его собственной. Сила эта способна сделать с ним все, что угодно. В любой момент, не напрягаясь. Он взлетал к потолку спортзала – к небесам! – и падал на ковер. Затем вставал и лез воевать дальше, прекрасно понимая: шансов против отца у него нет.
Отец смеялся:
– Сила – дело наживное. Ну-ка, еще разок…
Рустам Чисоев не давал сыновьям поблажек. Учил по-взрослому; наказывал, если провинились – всерьез. Стараясь не заплакать, Артур знал: сила отца – честная. Ей можно доверять. Эта сила не причинит ему вреда просто так.
Синяки и ушибы – не в счет. Куда ж без них на ковре?

…сейчас Чисоеву мнилось: он вновь во власти силы, неизмеримо большей его собственной. Только, в отличие от отцовской, эта сила не желала ему добра. Или желала, но по-своему, так, что добро превращалось в маньяка, поджидающего жертву в темной подворотне. Цели и желания новой силы были непостижимы. Ее нельзя назвать по имени, взглянуть ей в глаза, вызвать на бой – пусть без малейшей надежды на победу. Ей нельзя даже плюнуть в лицо перед смертью.
Плевать не в кого.
Он ходил по кабинету из угла в угол. Ковер без остатка поглощал звук шагов. Но Артуру казалось: эхо сотрясает дом, гуляя по закоулкам. Полно, дом ли это? Без Вики дом опустел, утратил смысл. Да, они с женой спали каждый в своей спальне, редко оказываясь в одной постели. Да, они неделями не виделись: когда Артур возвращался, Вика уже спала, когда она вставала – он успевал уехать. Да, они частенько отдыхали порознь: он любил безлюдные пляжи, она – беготню по музеям. Какая разница? Дом нуждался в присутствии жены, как тело нуждается в душе. А если еще и заявлялась Ксюха с малым…
Чисоев открыл бар. Коллекция вин хранилась внизу, в специально оборудованном погребе, походившем на слегка окультуренный пещерный лабиринт. Здесь же выстроились, тускло отблескивая, надменные иноземцы: виски, текила, коньяк для гостей…
Нет, только не коньяк!
Он извлек бутылку 15-летнего бурбона «Wild Turkey American Spirit» и широкий бокал. Постоял, словно взвешивая – бутылка в одной руке, бокал в другой – и вернул бурбон в бар. Заливать горе алкоголем? Отец говорил: мужчина пьет на радостях. Даже на поминках мужчина радуется, что покойник прожил большую, достойную жизнь. Радуется, что после смерти остаются дети и внуки, дела и поступки. Мужчина – тот, кто умеет радоваться…
Включив компьютер, Чисоев рухнул в любимое «президентское» кресло «Empire A» – Вика шутила: «Империя Артура!» – и не ощутил привычного комфорта. Ломило затылок, в поясницу словно гвоздь вбили. Сунулся проверить почту: личный, известный только близким ящик. Письмо было без заголовка, но Ксюхин адрес он узнал сразу.

«Не ищите нас с Вовкой. Мы ушли в свет.» 

Артур взглянул на время отправки. Сегодня, в 10:18 утра. Именно это время назвал ему незнакомый мент, сообщая о ДТП с Викой. Мент изображал сочувствие с ловкостью паралитика, бегущего стометровку. Дышащую ненавистью СМС-ку дочь отправила много позже.
Таких совпадений не бывает.
В кармане дернулся телефон. Звонил Паша Гайворонский, замнач службы безопасности. Артур связался с ним из машины, велел разведать: что у Ксюхи дома.
– Артур Рустамович? Докладываю. В квартире вашей дочери никого нет. Записки и сообщения отсутствуют. Мы опросили соседей. Утром, в районе десяти часов, к Ксении Артуровне приехал минивэн «Форд». Трое молодых женщин, коротко стриженые, в длинных хламидах. Похожи на сектанток. Соседи утверждают, что видят их не в первый раз. Номеров не запомнили. За рулем был мужчина. Нет, не Джахарлал; другой. Джахарлал, он же Александр Петров, на работе и ни о чем не знает. Его алиби в этом смысле полностью подтверждено. Женщины поднялись в квартиру. Минут через десять Ксения Артуровна вышла с ними и с сыном. Шла, судя по рассказам, доброй волей. При ней был рюкзак. Все сели в машину и уехали. Объявить в розыск, Артур Рустамович?
Чисоев с минуту молчал – и нажал «отбой».
Он мог объявить Ксюху с Вовкой в розыск. Заплатить ментам, чтоб землю носом рыли. Нанять частных детективов. Выписать для Вики врачей из Израиля и оборудование из Германии. Выяснить все обстоятельства аварии, включая те, что не попали в протокол. Установить, кто стоит за рейдерским захватом отеля и внезапным решением Нацбанка. Узнать, кто надоумил Короедова нанять идиотов-камерунцев…
Артур расхохотался. Смех был похож на хриплый лай. Он свободен! Свободен от всего. От жены, дочери, внука. От бизнеса, денег, обязательств перед партнерами. Свобода! Абсолютная! Осталось лишь освободиться от последнего имущества – здоровья. Скажем, выяснить, что при сдаче крови его случайно заразили СПИДом… Это было, как свободный полет. Полет борца над ковром после броска, успешно проведенного соперником – и за миг до жесткого приземления, когда тебя возьмут в оборот и положат на обе лопатки.
Он еще летел.
Он еще не упал.
Продолжая смеяться, Артур прошел в дальний угол кабинета и отпер сейф. Поставил на стол футляр – бронза углов, красное дерево. Слабое усилие, и защелка открылась без звука.
В алом бархате лежал «Browning BDAO Compact».
Подарок Шамиля на сорокалетие.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

08:42 
…я вручала вам цветы… 

– Зачем вы принесли бульон?
Девушка молчала. В руках ее был смешной, новогодний пакет: еловые лапы, слегка притрушенные снегом, и праздничные, глянцево-яркие шары. Когда девушка переступала с ноги на ногу, в пакете что-то звякало.
Бокалы с шампанским, подумал Артур. Если Новый год…
– Возьмите, – сказала девушка. – Пожалуйста.
Профессор Кличевский нахмурился. Он был с большого недосыпа.
– Возьмите. Это домашнее, для Виктории Сергеевны.
– Ей нельзя бульон.
– А тефтельки? Куриные, диетические…
– Ей нельзя тефтели.
– Даже апельсин?
– Извините, мне надо идти, – профессор только сейчас заметил Чисоева, стоящего у лифта. – Здравствуйте, Артур Рустамович. Я не ждал вас так рано.
– Как Вика? – хрипло спросил Артур.
– Без изменений. К сожалению, мне нечем вас порадовать.
– Мы можем переговорить?
– Минут через тридцать, если вы не против. Только увы, вряд ли я вам скажу что-то новое…
Артур проводил Кличевского взглядом. Девушка стояла, как вкопанная, держа пакет обеими руками. Кажется, она готова была броситься вниз по лестнице, если бы Артур не загораживал ей дорогу. Джинсы, оценил Чисоев. Вытертые, художественно порванные; из дорогого бутика. Блузка с бантом от Valentino. Туфли на низком каблуке, чтобы лишний раз не подчеркивать рост. Все, что пряталось в джинсах и блузке, было на уровне. На очень высоком уровне.
– Вы знакомы с Викой? – он шагнул ближе.
Девушка отступила к окну.
– Я работаю у Виктории Сергеевны. Мы все ее очень любим…
Моделька, понял Артур. Из Викиного агентства.
– Пойдемте на свежий воздух, – сказал он. – Я угощу вас кофе.
Она вздрогнула:
– Не стоит. Вы зря беспокоитесь…
«Да что ж она так меня боится?» – удивился Артур. Складывалось впечатление, что девушка встретила Чисоева не утром в больнице, где полно народу, а ночью, в темном переулке; что дикий хач-насильник вот-вот набросится на жертву. Он вернулся к лифту. Медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руки ладонями вверх – будто собаку успокаивал.
– Как вас зовут?
– Таня… Татьяна Андреевна.
– Я сегодня не завтракал, Татьяна Андреевна. Я умираю от голода. Я хочу кофе. Черного и крепкого. У меня, как вы слышали, полчаса свободного времени. Уверен, поблизости найдется тихое, скромное кафе. Вы не составите мне компанию?
– Вы не завтракали? Совсем?!
– Совсем.
Девушку словно подменили. Крепче перехватив пакет, она быстрым шагом двинулась мимо Чисоева. Он нажал кнопку вызова лифта, но девушка не стала ждать.
– Пойдемте, – сказала она с лестницы. – Я вас накормлю.

Вокруг отцветала сирень. Крупные, махровые гроздья клубились облаками – закат над морем. В цветах жужжали редкие, бог знает откуда налетевшие пчелы. Одинокий шмель кружил над дощатым столиком, басовито гудя. Позже этот закуток оккупируют ходячие больные и их родственники, но сейчас здесь никого не было. За огромной липой, там, где начиналась асфальтовая дорожка, девочка лет шести прыгала по расчерченным мелом «классикам». Голова девочки от бровей и выше была плотно забинтована. Левая рука в гипсе, похожая на запеленатого младенца, висела на перевязи. Девочка морщилась – похоже, от боли – и все равно прыгала.
– Вот…
С деловитостью сестры, явившейся на продленку к младшему брату, Татьяна Андреевна опустошала пакет. Бульон, еще теплый, в литровом термосе. Судочек с куриными тефтелями. Ломтики свежайшей, воздушной булки. Из домашней хлебопечки, понял Артур. Два бокастых апельсина. Пластиковые стаканчики. Одноразовые ложка с вилкой. Достань Татьяна Андреевна серебряный столовый сервиз на двенадцать персон – Чисоев не удивился бы. Сейчас он был ребенком, который следит за фокусником и волшебным цилиндром.
– Кушайте, – велела девушка.
– А вы?
– Я завтракала. Мне нельзя много есть…
– Кофе? – вспомнил Артур.
Девушка покраснела от смущения. Так краснеют только рыжие – лицом, шеей, грудью. Она поднесла пальцы к губам, молитвенно сложив ладони. Глаза Татьяны Андреевны наполнились слезами.
– Нет, – прошептала она. – Кофе у меня нет…
– Толик!
Толик возник, как джинн из лампы.
– Организуй нам кофейка.
– По-быстрому? – Толик размышлял вслух. – На кругу в киоске наливают. Из аппарата. Или сгонять в «Шинок»? Как у нас со временем? В «Шинок» – минут за двадцать обернусь.
– Бери в киоске, – принял решение Чисоев. – Если не очень бурда… И тащи сюда. А потом дуй в «Шинок». Татьяна Андреевна, вам с молоком?
– Мне чаю, – тихо попросила девушка. – Зеленого. Пожалуйста…
Толик испарился.
Артур взял тефтельку. Такие готовила мама. Когда сыновья в детстве болели, мама места себе не находила. Это никак не отражалось на ее строгом, красивом лице. Мамино беспокойство находило выход на кухне, откуда неслись вкуснейшие запахи. И еще: когда Чисоевых-младших дразнили «тефтелями», отец, смеясь, объяснил, что «тефтель» – наше, родное слово, от тюркского «кюфте»…
– Куриная грудка, – сказал Артур с полным ртом. – Мама добавляла в фарш сырой белок. Лук она перетирала в кашицу…
Девушка кивнула:
– И размоченный батон. Без корки.
– Батон?
– Обязательно. Я варю тефтели с морковью, петрушкой и сельдереем. Меня научила бабушка, она хорошо готовит. Вам нравится?
– Очень!
– Запивайте бульоном. С вашим телосложением надо хорошо питаться…
– Что вы рекламируете? – спросил Артур.
Она снова покраснела, как если бы он добавил: «Нижнее белье?»
– Бриллианты, – сказала Татьяна Андреевна.
Девочка, игравшая в «классики», перестала прыгать. Привлеченная видом еды, она подошла ближе. Здоровой рукой взялась за чалму из бинтов, скребя повязки ногтями. Наверное, голова у девочки сильно чесалась.
– А я маму жду, – сказала девочка. – Она скоро придет.
Татьяна Андреевна улыбнулась:
– Тебе можно апельсин? Или ты хочешь тефтельку?
– Можно апельсин, – с уверенностью сказала девочка. – Если вам не жалко.
– Нам не жалко. Нам ведь не жалко, Артур Рустамович?
– Ни в коем случае, – согласился Артур.
Налив себе второй стаканчик бульона, он следил, как Татьяна Андреевна чистит апельсин. Ну конечно, бриллианты. Движения ее рук были удивительно пластичны. За ними хотелось следить, не отрываясь. И шея – наклон головы, осанка. Лебединая шея.
– Как ваша фамилия? – спросил он.
– Бойко. А что?
– Ничего. Просто так…
– Славникова, – девочка взяла дольку апельсина. Остальные дольки лежали на салфетке, дожидаясь своей очереди. – Моя фамилия Славникова. А зовут меня Светой…
Ничего, мысленно повторил Артур. Ничего себе. Значит, Бойко. Значит, бриллианты. Он даже не стал интересоваться, кем приходится Татьяне Андреевне директор ювелирной фабрики Андрей Николаевич Бойко.
– Я вас где-то видел? – Чисоев сделал глоток бульона. – Раньше?
– Да, – с вызовом ответила Татьяна Андреевна.
– В агентстве?
– Нет, раньше. В 93-м, во Дворце спорта. Мне тогда было шесть лет…
– Вы были на мемориальном турнире?
– Я вручала вам цветы…
Не помню, понял Артур. Да, вручали какой-то букет. Кажется, гладиолусы. Я стоял на пьедестале с кубком в руках, играла музыка… На моем месте должен был стоять Шамиль. Если бы не коньяк, будь он проклят, если бы я остановил Шамиля, а не подливал рюмку за рюмкой… Там, на пьедестале, я был уверен, что получил удачу из рук отца – задним числом. Второй, стал первым. Как же я ошибался…
– Забыли? – девушка улыбнулась. – Ну да, конечно…
Протяни руку, думал Артур. Спроси телефон; назначь свидание. Пригласи в ресторан, за город, за границу, в Париж или на Канары. Не ради быстрой постели, а с дальним прицелом. Давай! Все удастся легче легкого. Модель, она умеет готовить, как мама. Дочь ювелира Бойко, а значит, твои деньги для нее – обычное дело. Влюбленная в тебя, дурака, с детства. Протяни руку и возьми. Откуда-то он знал: можно. Это проще, чем очистить апельсин. А еще он знал, что Вика мертва. Даже если смерть Виктории Чисоевой не подтвердит при встрече профессор Кличевский. Даже если не сегодня – завтра, через неделю. Вопрос времени. Дело прошлого. И вот – подарок. Кубок в честь победы. Новая жена вместо старой. Надо радоваться, благодарить; брать, пока дают, не спрашивая, над кем победа, и победа ли это…
Вернулся Толик с кофе и чаем.

10:00 
…первый транш в пятьдесят миллионов… 

Охранники при виде хозяина взлетели орлами:
– Добрый день, Артур Рустамович!
– Привет, Костя. Привет, Стас. Как обстановка?
Он заставил себя улыбнуться.
– Все нормально, Артур Рустамович. Происшествий нет.
– Ну и ладушки…
Шамиль удивлялся: кто ж с охраной здоровается? Быки, живая мебель. Да только ли Шамиль? В глаза подтрунивать не решались, но за спиной чесали языки. Артур помалкивал и гнул свое. Переброситься парой слов – язык не отвалится. Зато отношение другое. И помнят: шеф все видит, всех по именам знает. Лучше не нарываться.
Коридоры головного офиса, обычно торжественно-тихие, сегодня напоминали растревоженное осиное гнездо. Трели рингтонов, писк факсов; гул голосов, шарканье ног по ковровым дорожкам, шелест бумаг… Отмахиваясь – потом, все потом! – Чисоев ледоколом проломился в свою приемную. Не сдержав раздражения, вскипающего в груди, с треском захлопнул за собой дверь.
– Здравствуйте, Артур Рустамович.
Нелли Петровна, мисс Невозмутимость. Женщина без возраста, без семьи, без малейшего намека на сексуальность. Последнее качество Артур оценил сразу, и не потому, что опасался ревности Вики. В офисе решают проблемы, а не валят на диван юную куколку, которая знает не понаслышке все позы «Кама-сутры», но при словосочетании «Microsoft Outlook» обалдело хлопает длиннющими ресницами.
– Добрый день, – Чисоев сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул, стараясь успокоиться. – Что у нас за дурдом?
– Будет лучше, если об этом вам сообщит Евгений Григорьевич. Он уже три раза заходил, спрашивал, когда вас ждать.
– Зовите. Я у себя.
– Хорошо, Артур Рустамович.
– Кроме Стрельникова, больше никого не пускать. И сделайте два кофе.
Дверь внутреннего кабинета он прикрыл без грохота. Присутствие Нелли Петровны отрезвило. Чисоев прошелся вдоль массивных столов красного дерева, выстроенных буквой «Т», мимо ряда кресел, обитых скрипучей кожей, и остановился возле аквариума. Два крапчатых ангела шевелили усами, скользя над дном – саперы, прощупывающие минное поле. Выше, меж розовых и палевых веточек кораллов, стайкой вились черно-желтые брахигобиусы, похожие на шмелей. Колеблемые потоком пузырьков из аэратора, колыхались листья криптокорины, длинные и плотные. В них шныряла радужно-перламутровая мелочь.
– Кофе, Артур Рустамович?
Чисоев невольно потянул носом. Аромат был восхитителен. Да, израильский аппарат «Эден Таль»; да, жиды умеют, это вам не «Шинок» и не киоск на кругу… Сегодня Нелли Петровна превзошла саму себя. Выходя, секретарша столкнулась в дверях с председателем правления. Увалень Стрельников с неуклюжей поспешностью отступил, давая женщине дорогу.
– Разрешите?
Говорят, в старину дурным вестникам рубили головы. Чисоев этой традиции не одобрял: звери мы, что ли? Да и вестников не напасешься, по нынешним-то временам. Что ты принес нам, черный ворон? – Стрельников вечно одевался, как на похороны. Стройкомпанию хлопнула налоговая? В полтавском филиале УБЭП устроило выемку документов? Рейдерский захват консервного завода под Балаклеей? Акции наших пакетов упали в ноль, теперь ими сортиры обклеивают?
– Заходи. И сразу – к делу.
Соболезнования, подумал Артур. Соболезнования от Стрельникова. Долгие, нудные, как дожди в ноябре. А главное, искренние. Вот уж в этом я точно не нуждаюсь.
– Понял, Артур Рустамович.
Быстрым шагом Стрельников прошел через весь кабинет и остановился перед шефом. В руках он держал «Эппловский» планшет и темно-коричневую папку из тисненой кожи. Судя по зловещему виду, папка не могла содержать ничего хорошего.
– Садись, – Чисоев кивнул на ближнее кресло.
Стрельников сел.
– Бери кофе.
Стрельников взял.
На тех ролях, где все расписано свыше, предправления был великолепен.
– Докладывай. Кратко и по существу.
Стрельников отдернул руку от чашки, словно обжегся. Выложил на стол планшет и папку, нервно поменял их местами, словно начинающий наперсточник – стаканчики.
– Нашему инвестфонду принадлежит пакет акций вагоностроительного завода «КВаРСЗ»…
– Двадцать семь процентов, – кивнул Чисоев.
– Совершенно верно. В последние два года объемы производства и ремонта вагонов на «КВаРСЗе» снижались. Пропорционально им падали котировки акций…
«А сейчас они просто рухнули, – мысленно закончил Артур. – Напророчил. Впрочем, нетрудно было догадаться…»
– Короче!
– Сегодня к вечеру будет обнародована информация о результатах тендера на ремонт подвижного состава столичного метро. Тендер на сумму сто сорок три миллиона долларов выиграл «КВаРСЗ». Пока эта информация неофициальная…
Кто-то из нас двоих сошел с ума, подумал Артур.
– Повтори, – он подался вперед всем телом. – Повтори, что ты сказал!
Стрельников отшатнулся. Глаза его забегали, как у воришки. Он не понимал, в чем провинился перед шефом.
– «КВаРСЗ» выиграл тендер на сто сорок три миллиона долларов! На ремонт вагонов столичного метро, – зачастил Стрельников, брызжа слюной. – Но это еще не все! Завод включен в государственную программу по разработке и серийному производству отечественных сверхскоростных пассажирских поездов. В качестве основного их производителя! Госфинансирование – сто три миллиона долларов. Первый транш в пятьдесят миллионов поступит до конца второго квартала…
Он захлебывался, распираемый лихорадочным восторгом. Ворон заливался соловьем, а Чисоеву слышалось хриплое, издевательское карканье падальщика. Я умер, подумал Артур. Вчера я все-таки застрелился в опустевшем, полном призраков доме. Вокруг, отныне и навеки – фальшивое посмертие. Меня дразнят счастьем, удачей, богатством, чтобы в конце концов столкнуть в ад для самоубийц…
Ледяные щупальца ужаса опутали сердце.
– …поручено создать опытный образец отечественного двухэтажного вагона на сто сорок пассажирских мест, с дальнейшим запуском в серию. Государственное финансирование по этой программе составит…
Все в порядке, убеждал себя Артур. Завод – лидирующий в отрасли. Неудивительно, что он выиграл тендер и получил госзаказ. Радуйся, идиот! Теперь пакет акций, на котором ты поставил крест, резко подскочит в цене… Радоваться не получалось. Для ужаса не было никакой рациональной причины, и это пугало еще больше.
– …Артур Рустамович! Нужно срочно докупить акций «КВаРСЗа», пока информацию не обнародовали! Завтра котировки полезут вверх, но до того времени мы успеем…
– Стоп!
Артур выбросил руку ладонью вперед, словно хотел заехать Стрельникову в подбородок. Предправления умолк на полуслове. Казалось, Чисоев и впрямь нажал на кнопку «Стоп». Артур выдержал долгую паузу, наслаждаясь тишиной.
– Мне нужно подумать.
– Артур Рустамович! – в отчаянии всплеснул руками «снятый с паузы» Стрельников. – Счет идет на часы! На минуты!
– Я сказал: мне нужно подумать! – багровея, рявкнул Чисоев.
– П-понял, Артур Рустамович…
– Все. Иди.
– У меня тут еще… – отважился предправления, демонстрируя папку и планшет.
– Оставь. Я посмотрю.
– Планшет… мне для работы…
– Забирай, – смилостивился Чисоев. – Все важное перешлешь мне по локалке.
– Понял!
Стрельников кивнул с явным облегчением и, прижимая к груди чудом спасенный планшет, бегом покинул кабинет.

11:03 
…мне не нужна от вас какая-то помощь… 

«Добрый день! 
Меня зовут Оксана Демченко. Мы незнакомы. Точнее, я вас знаю, а вы обо мне никогда не слышали. В феврале умер мой отец. Я все собиралась вам написать и откладывала. Боялась. Вот, собралась. Мама не знает, что я пишу вам. Если бы знала, запретила. Она очень гордая…» 

Странички в Вконтакте и на Фейсбуке ему открыла Ксюха, в прошлом году. Сказала: «Папа, ну ты прямо как лох!» – и открыла. Артур туда заглядывал редко. Следил, чтобы Ксюха, с ее-то дуроломным азартом, не повыкладывала в открытый доступ, чего не надо. Когда Ксюху все-таки пробило на компромат, сменил пароли. Подписался в сообщество вольной борьбы, нашел пару-тройку знакомых тяжей. Те больше интересовались Шамилем: что да как.
Денег будет просить, подумал Артур. Гуляй, Оксана.
Не дам.

«…я заканчиваю Днепропетровскую консерваторию по классу скрипки. Лауреатка международных конкурсов. Записала два альбома: «Сонаты и партиты И. С. Баха для скрипки соло» и сборник испанцев: Сарасате, де Фалья, Альбенис. После выпуска меня зовут в симфонический оркестр ДАТОБа. Я еще не решила. Мне предлагают гастроли за рубежом. Франция, Италия, Испания. Это здорово, но я боюсь надолго оставить маму. Ей сейчас нужна поддержка. Не подумайте, что я хвастаюсь. Я просто хочу рассказать о себе…» 

К письму, упавшему в «личку», прилагались фотографии. С первой на Артура смотрела симпатичная, коротко стриженая брюнетка. Она смеялась, за ее спиной морские волны накатывались на пляж. Обычно такие брюнетки позируют в бикини. Эта была в джинсах и легкой куртке. Чисоев пригляделся: ну да, море-то не летнее. Как бы не ноябрь…
На втором фото брюнетка играла на скрипке. Чувствовалось, что снимал мастер. Девушка не играла – летела. Вольный взмах смычка, скрипка у плеча, подбородок склонен к инструменту. Оркестр на заднем плане служил полету фоном. Густая челка Оксаны Демченко упала на лоб, брови сошлись на переносице, губы что-то шепчут.
Артуру показалось, что он слышит музыку. Что летит вслед, задыхаясь. Отстает, хочет догнать, выбиваясь из сил; тянется за ускользающим звуком. Это он-то, сын Рустама Чисоева, полагавший классику одним из видов неприятного шума…
Не пойми зачем он сунулся в Википедию. «Согласно решению Днепропетровского областного совета № 775-33/IV от 22 марта 2006 года Днепропетровское областное музыкальное училище им. М. И. Глинки переименовано в Днепропетровскую консерваторию им. М. Глинки. Ректором консерватории назначен…». 2006-й, подумал он. Сколько учатся скрипачи? Лет пять, наверное. Оксана успела, тютелька в тютельку. Будь она постарше, заканчивала бы училище. Или поступала бы в столице.
Музыка не уходила.
У Чисоева заболела голова.

«…в 1988-м вы приезжали в Днепропетровск. Я не знаю, с какой целью. Мама мне не сказала. Вы, наверное, ее и не помните, мою маму. Она работала горничной в гостинице «Астория», на проспекте им. Карла Маркса. В 1989-м, когда родилась я, а мама вышла замуж за моего отца, мама уволилась и стала домохозяйкой. Мой отец был главным архитектором города в течение восьми лет. Наша семья была обеспеченной, мама могла не работать. Отец был почти на тридцать лет старше мамы. Они любили друг друга. Я знаю, что любили. Мама очень плакала на его похоронах. А потом рассказала мне о вас. 
Я не готова называть вас отцом. Мне не нужна от вас какая-то помощь. Я замужем, мой муж – альтист, художественный руководитель струнного квартета «Элегия». Это он зовет меня на гастроли. Мы оба вполне востребованы, как музыканты, и не нуждаемся. Нашему сыну Алику полтора года. Если мы уедем на два-три месяца, его возьмет к себе бабушка. Мы еще не знаем, какая. Обе бабушки просто дерутся за внука. Третья фотография – его…» 

На Артура смотрел серьезный пухлощекий мальчишка. Смотрел сквозь прорезь прицела – в руках Алик держал пластмассовый, ярко раскрашенный автомат. Внук, подумал Артур. Сейчас он меня пристрелит. И правильно сделает – я не помню, с кем спал в «Астории». Кажется, она была из пышек. Большая грудь. Очень стеснялась, просила выключить свет. Или это не в Днепропетровске? Столько лет прошло, куда там помнить…
Он встал, подошел к аквариуму. Крапчатые ангелы парили над дном, равнодушные ко всему. Ангелы, подумал Артур. И поток пузырьков – души умерших, стремящиеся вверх. Выбравшись на поверхность, пузырьки лопнут, станут частью воздуха в кабинете. Потом их вытянет сквозняком в окно, переработает в кондиционере, изменит до неузнаваемости ароматной струей освежителя. Стоило ли стремиться? Чтобы стать ничем, мизером без имени и памяти? Даже ангелы, и те полны равнодушия. Ангелы знают цену движению снизу вверх.
Сверху вниз, подумал он. Кто знает цену этому  движению?
Или лучше сказать – падению?!
Ему было страшно. Ему предлагали дочь. Новую взамен старой. Скрипачку, лауреатку, красивую девчонку. Замужнюю женщину. Здравомыслящую, судя по письму. Дочь, которой от него ничего не нужно – кроме, наверное, любви. Ему предлагали внука. Любимца двух бабушек. Новогодний пакет с елкой и шарами – подарки, подарки…
Ему было так страшно, как никогда в жизни.
Он знал, что Ксюха с Вовкой пропали навсегда.

11:57 
…я приношу вам свои извинения… 

…изображение плыло перед глазами. Цветные пятна без смысла и содержания. Картинка на мониторе оборачивалась ковром осенней листвы. По шуршащим листьям, протянув руки для объятий, к Артуру радостно бежали новая жена, новая дочь и новый внук. Их лица заслоняли Вику, Ксюху и Вовку. Спешили вытеснить, заменить собой…
Он едва не ударил по монитору кулаком. Проморгался, возвращая ясность зрению; потянулся за остывшим кофе. К счастью, Стрельников так и не притронулся ко второй чашке. Рука дрожала. Едва не пролив кофе на рубашку, он осушил чашку одним глотком. Облегчение не наступало. Его бросало то в жар, то в холод. «За что?! – беззвучно кричал Артур, чувствуя, как на висках вспухают синие, готовые лопнуть жилы. – За что мне все это? Испытание? Искушение?! Чего ты хочешь от меня?!» Кричал и не знал, к кому обращается.
Вот так, подумал он, и сходят с ума.
Осторожно, с маниакальной подозрительностью, Артур скосил глаза на монитор. Осенние листья рассыпались в прах. Вместо них дисплей перечеркивала по горизонтали оранжевая стрела «Яндекса». Пестрели ссылки и заголовки «горячих» новостей. Когда он успел переключиться на страницу поисковика, Чисоев не помнил.
«Отставка министра здравоохранения…»
«Совместные учения с войсками НАТО…»
«Госсекретарь США нанесет визит…»
«Отечественная экономика на распутье: взлет или очередное падение?»
«Региональные новости: Полтавский автосборочный завод заключил контракт…»
Артур щелкнул по ссылке.
«Директор Полтавского автосборочного завода Сергей Гладких сообщил о заключении контракта с «Hafei» – Harbin HF Automobile Industry Group Company Ltd. – на поставку 5 тыс. машинокомплектов автомобилей Hafei Brio. По словам директора, китайские партнеры поставляют свои машинокомплекты по весьма выгодной для завода цене, да еще и с отсрочкой платежа. До конца года планируется собрать всю партию…»
В качестве заставки над сообщением красовалось фото малолитражки зеленого цвета. Автомобиль походил на лягушку, гладкую и довольную жизнью. Ее только что объявили царевной.
«Завод также выиграл тендер Министерства внутренних дел по закупке легковых автомобилей специального назначения. В результате милицейский автопарк пополнится 32-мя машинами Hafei черного цвета, оснащенными специальными звуковыми и световыми сигналами, в полном «обмундировании», сообщает пресс-служба предприятия.»
Снова фото: два бравых мента скалятся в камеру, опершись о капот новенького лаково-черного «мусоровоза». В позах ментов было что-то от рекламы стоматологического кабинета для гомосексуалистов.
Артур ощутил, как над ним разверзается Рог Изобилия. Его группа компаний была совладельцем Полтавского завода. До сегодняшнего дня дела там шли ни шатко ни валко. Контракт с китайцами и выигранный тендер МВД резко меняли ситуацию.
В боковой колонке браузера шли ссылки на другие новости региона. В глаза бросилось знакомое название: «Компания ООО «СИУ» выиграла тендер…» Уже понимая, что обнаружится по ссылке, Чисоев схватил оставленную Стрельниковым папку. Так и есть: информация о контракте с китайцами. В подробностях: цифры, выкладки, наскоро составленные графики, рамочный проект договора с «Hafei» на дальнейшую перспективу. А вот и данные по «СИУ» – еще одному детищу Чисоева. Компания выиграла тендер на строительство многофункционального физкультурно-оздоровительного комплекса в Купянске. Стоимостью… Машинально, подражая Стрельникову, Артур перевел сумму в доллары: полтора с лишним миллиона. Плюс подряд на ремонт и реставрацию оперного театра, здания мэрии… Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! Тендер с самого начала выглядел безнадежным. Конкурент – «Ретро-Модерн Строй» – принадлежал сыну губернатора.
Строчки прыгали перед глазами.
«ГП «Облавтодор» закупает у ООО «Недра» 12 тыс. тонн нефтяного битума… 3,5 млн. литров бензина А-76 (80)… 3,5 млн. литров дизельного топлива… на общую сумму…»
Папка была набита деньгами. Тисненая кожа цвета свежего дерьма таила в себе миллионы. Блестящие контракты. Выигранные тендеры. Рвущиеся к небесам котировки акций. Зарубежные инвестиции… Риски? Артур расхохотался. Рисков не существовало. Он мог все! Ввязаться в любую авантюру, покупать и продавать, подписывать самые идиотские соглашения, не читая – что бы ни произошло, он окажется в выигрыше!
Новые деньги вместо старых.
В колонках компьютера мелодично тренькнуло: пришла почта от Стрельникова. Чисоев даже смотреть не стал. Что там смотреть? – очередная порция даров. Рог Изобилия пахал без устали. Удача шла лавиной, заваливая счастливчика, перекрывая кислород. Не в силах усидеть на месте, Артур вскочил, бросился к окну – распахнуть, вдохнуть воздуха! Рванул на шее удавку галстука, схватился за подоконник и замер. Внизу, на другой стороне улицы, у входа в магазин мобильной связи скучал амбал-медбрат.
– Ты! Гаденыш!
Словно почувствовав, что на него смотрят, крашеный сукин сын поднял взгляд на Чисоева и подмигнул.
– Стой, тварь!..
Торпедой, взявшей цель, Артур рванул прочь из кабинета. Он едва не снес массивную дверь с петель. В приемной Чисоев зацепился за край стола, сильно ушиб бедро – и выматерился от боли. Нелли Петровна изумленно охнула ему вслед. Впервые за годы работы секретарше изменила ее обычная невозмутимость.
В коридоре Артур сбил с ног очкарика-референта, на следующем шаге раздавив улетевшие к стене очки. Оправа и линзы хрустнули под каблуком. Очкарик дрожал, скорчившись в позе зародыша. Люди в ужасе шарахались в стороны, избегая обезумевшего шефа. С грохотом он ссыпался вниз по лестнице, вихрем промчался мимо поста охраны и вылетел на улицу. Вдогон кинулись Стас и Костя, преградили путь:
– Что случилось, Артур Рустамович?!
Рыча медведем, поднятым из спячки, Артур расшвырял охранников – и бросился через дорогу.
В уши ворвался отчаянный визг тормозов. Он едва не угодил под колеса маршрутной «Газели» – такая же вчера протаранила машину Вики. «Газель» встала, как вкопанная, вычертив на асфальте кривой черный след. Правое переднее колесо уперлось в бордюр. Визг продолжился: надрывались женщины в салоне, насмерть перепуганные угрозой аварии. Им вторила сочная водительская брань. К хору добавился вой клаксонов: движение автомобилей, идущих на поворот, нарушилось. Чисоев не остановился. Он видел цель. Совсем рядом: пять прыжков, три, один. Бить в спину? – не дождетесь! В лицо, только в лицо. Чтобы видел. Чтобы глаза в глаза. С разбегу он ухватил амбала за плечо и за шею, мощным рывком развернул к себе – и застыл соляным столбом, занеся кулак для удара.
Типичный качок. Футболка открывает могучую шею и бицепсы. Русый бобрик волос. Никаких «перьев». Гладко выбритые щеки. Запах дешевого дезодоранта. Незнакомый, чужой, посторонний человек. Даже сходство сомнительно: комплекция, рост…
Реакция у качка сработала отменно. Увидев занесенный кулак, он без колебаний ударил на опережение. Чисоев едва успел прикрыться плечом. Уберечься до конца не удалось: живая кувалда зацепила вскользь. Лопнула нижняя губа, на лацкан пиджака упали тяжелые, темно-багровые капли крови. Артура повело, он пошатнулся, отступил на шаг. Вскинул руки – защищаясь, останавливая:
– Извините, я обознался…
Вся ярость исчезла, со свистом изверглась в небеса, как пар из открывшегося клапана.
– Ты, урод! Обознался?!
Нет, не в небеса. Ярость нашла себе лучшее вместилище, целиком войдя в мнимого медбрата. Качок жаждал продолжения. Он всю жизнь мечтал о таком: случайность, позволяющая дать выход силе, накопленной в тренажерном зале. Резким взмахом он снес выставленные Артуром руки, шагнул вперед – и на этом бой закончился. Костя со Стасом налетели на качка сзади, отработанно и слаженно, будто на тренировке. Заломили руки за спину, к затылку, складчатому как у бульдога, пригнули к земле…
– Ну ты, падла! Всрался?! – натужно хрипел качок.
Он силился вырваться. Но охрана свою зарплату отрабатывала с лихвой. У качка не было ни единого шанса.
– Один на один! По-честному!
Артур вытер рот тыльной стороной ладони.
– Давай, сука!
– Я приношу вам свои извинения, – на ладони остался кровавый след. – Я принял вас за другого человека. Готов компенсировать моральный ущерб. Парни, отпустите его…
Парни выполнили приказ с явной неохотой. Парни остались рядом с качком – на всякий случай. Молодцы, службу знают. Надо будет их поощрить. Качок тоже жаждал поощрения. Он выпрямился, покрутил затекшей шеей, хрустнул плечами. Бросил взгляд на мрачных охранников, сплюнул себе под ноги и с вызовом уставился на Чисоева:
– Ну? Компенсируй.
Чисоев достал бумажник. Извлек пять новеньких купюр по сто долларов:
– Хватит?
Качок не колебался ни минуты:
– А пошел ты!
Он сгреб деньги и в три прыжка свернул за угол.

17:39 
…я ж бить буду, Артур Рустамович… 

– …в полную силу, я сказал!
Васёк ломанулся брать захват. Он сумел без потерь войти в ближний бой, даже зацепился, клещ весом с центнер. Но работать против вольника в трико Ваську, черному поясу дзюдо, было неудобно. Мешала привычка хватать за одежду. Он поймал Артура за запястье, правой рукой воткнулся подмышку, за спину, скручиваясь винтом…
Слишком долго!
Ростом выше Чисоева, Васёк подсел глубже, чем следовало бы. Артур дернул его на себя, вынуждая утратить равновесие, резким взмахом подхватил незагруженную ногу соперника – и послал героя дня через грудь, прогибом в падении. Васёк пошел легко, как первая рюмка. Опытный борец, он сгруппировался, готовясь к приземлению. Но Чисоев уже рушился следом, изворачиваясь в воздухе. Он отстал ровно на долю секунды, чтобы позволить дзюдоисту от души впечататься спиной в покрытие зала – и, не дав опомниться, упал сверху. Придавил, сковал, взял на удушающий, который вольникам запрещен. Впрочем, если жизнь – такая паскудная штука…
Васёк заколотил ладонью по татами.
– Следующий! Увижу поддавки – уволю!
Парни занервничали.
– На ковре начальников нет! Усвоили?
– А как же тогда «к начальству на ковер»? – отважился Вовка Чиж.
– Сейчас узнаешь! – указательный палец Чисоева стволом пистолета уперся в грудь стушевавшегося остряка. – Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус!
От его хохота Вовка побледнел. В юности Владимир Чиж пять лет оттрубил санитаром в психбольнице, в отделении для буйных. Он знал, кто так смеется.
– Только я это… – счел нужным предупредить жилистый, долговязый Вовка, деловито разминая ноги. – Я ж бить буду, Артур Рустамович…
– Бей!
– Ага, бей… у вас, небось, переговоры, а вы с фингалом…
– Бей, дурила! За каждый фингал даю премию!
– Буду стараться, Артур Рустамович. Вы уж не забудьте про премии…
– Порадуй шефа, Чиж!
Вовка затанцевал, закружил по залу. Стрелял ногами с безопасной дистанции: прямой, боковой, в прыжке. Артура он не доставал – так, баловство, разведка боем. Но и Чисоеву не удавалось сблизиться с вертлявым Чижом. Он маневрировал, низко пригнувшись, раз за разом отдергивал голову, когда Вовкина пятка разбойничьим кистенем пролетала рядом. Верткий, зараза. Кузнечик, мать его. Брыкается…
Удар в грудь Артур проморгал. Пятка Чижа оказалась твердой и убедительной, как дубовая киянка. Из легких вышибло воздух, Чисоева унесло назад, он едва не сел на задницу. Окрыленный успехом Чиж подскочил ближе, крутнулся на опорной, желая с разворота заработать премию, а то и две. Нырнув под удар, Артур с ревом ухватил Вовку между ног, вознес над собой – и завертел волчком. Кто-то из зрителей охнул, живо представив себя на месте кузнечика.
Чиж взлетел, грохнулся и оказался погребен под рычащим медведем.
– Шеф, хорош! – крикнул Стас.
– Он сдается!
Красный туман перед глазами редел медленней, чем хотелось бы. С опозданием Артур понял: задыхаясь, Вовка отчаянно лупит шефа ладонью по бедру. Он слез с Чижа, протянул ему руку: вставай, мол. В голове крутилась дурацкая фраза из школьного курса литературы: «Добрые люди от него кровопролитиев ждали, а он чижика съел!» Чехов это сказал или Толстой, Артур не помнил.
– Яйца на месте?
– Всмятку, – просипел Вовка. – И премия накрылась…
– Будет, – пообещал Артур. – Купишь новые. Следующий!
Чиж помедлил и ухватился за протянутую руку. Поднимаясь, он старался не смотреть в глаза Чисоеву. «Поддался! Он поддался, скотина! – гулким набатом ударило в виски. – Они все мне поддаются!»
– Ну, кто?! Кто еще?!
Он с головой нырнул в безумный водоворот – хрип, сопение, кипяток соленого мужского пота. Менялись соперники, Артур не замечал пропущенных плюх и ссадин от сорванных захватов – для него все слилось в один-единственный поединок без конца и начала. В пьяную, жестокую круговерть, имя которой – жизнь. Другой жизни у него не осталось. Он швырял и ломал, на полную, на всю катушку, как в последний раз. Так было два десятка лет назад, когда Артур Чисоев рвался к финалу. К победе на турнире, посвященном памяти его отца. К праву первородства, которого он был лишен. Он мог лишь выгрызть зубами, вырвать первородство у судьбы, и то на краткий миг.
Любой ценой!
Стены зала, размещенного в цокольном этаже офиса, выгнулись чашей, призовым кубком – исполинской ареной. Сверху, с края чаши, за сыном следил бронзовый отец. Рустам Чисоев плакал. Рустам никогда не плакал при жизни, но все однажды случается в первый раз. От слез отца Артур рычал и зверел. Он не чувствовал боли. Не знал усталости. Он мог все! Бросок, переворот, проход, туше – ты видишь, отец?
Нет, ты видишь?!
Поясница. Колени. Плечи. Локти. Живот. Мышцы и связки. Суставы и сухожилия. Скорость и резкость. Сила и реакция. Ничего не болело. Все служило верой и правдой. Войдя в возраст, Артур старался поддерживать форму, но больше «качался», выходя на ковер редко, без фанатизма. Боялся порваться, слечь в реабилитацию. Сегодня страх сгорел в огне дарованной свыше уверенности. Все вернулось – и вернулось с лихвой! Так боролся Шамиль в молодые годы. На ковре Шамиль всегда был лучше младшего брата…
Отчего ты плачешь, отец?!
Да, ты прав – это финал. Остался последний соперник.
Артур знал, что справится и с ним.

23:55 
…подарок Шамиля на сорокалетие… 

Он вломился домой за пять минут до полуночи. Дыхание его пахло коньяком. Коньяком, будь прокляты все лозы от Дербента до Хасавюрта! Официант ресторана «Арарат», косясь на бешеного клиента, сперва пытался всучить Артуру дешевую, подкрашенную чаем «палёнку». И побелел, как мел, когда Чисоев схватился за мобильник – так хватаются за пистолет. Официант, а следом – вспотевший от страха главный менеджер, хорошо знали фамилии тех людей, которым собрался ночью звонить псих, требующий настоящего дагестанского коньяка. Настоящего, чтоб вы сдохли! Кого-то послали куда-то, двадцать минут, опасных, как бомба с включенным часовым механизмом, и Артур стал счастливым обладателем трех бутылок «Кизляра». Две из них он приговорил в отдельном кабинете, под бозбаш и толму, угощая менеджера и требуя от него ответить на вопрос: «За что?!» Третья, едва початая бутылка погибла – разбилась, когда Артур запустил ею в стену. Менеджер к тому времени сгинул, и ресторан – тоже, а стена оказалась кирпичной, выщербленной – Чисоев стоял в глухом переулке.
– Такси!
Водитель тоже не ответил на вопрос: «За что?!»
Прислуга пряталась. Дом вымер. Это было кстати. Артур дважды падал на лестнице. И в конце, когда достиг цели, уронил самую важную вещь в своей жизни. Футляр с громким звуком, похожим на стон, ударился об пол, раскрылся – и ответ на все вопросы вывалился наружу.
На ковре лежал «Browning BDAO Compact».
Подарок Шамиля на сорокалетие.

2. АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

05:17 
…насчет раба – ошибочка. Некрещен и необрезан… 

– ВСТАНЬ И ИДИ! – велели ему.
А он не встал и не пошел. Даже головы не повернул. Так и остался сидеть возле пыльного проселка. Тронул синюю кепку с длинным козырьком, сдвинул на ухо по давней, еще студенческой привычке. Прикусил сухую травинку, усмехнулся – и лишь тогда соизволил ответить:
– Не хочу.
Бездонное, светлое от жары небо моргнуло черным зрачком. Громыхнуло гневом:
– МЕНЯ ЛИ ОСЛУШАТЬСЯ ДЕРЗАЕШЬ?
Он рассмеялся. Сон нравился, хотя поначалу и удивил. Последнее время ночью он видел лишь образы – бессвязные, мутные, тревожные. После них случалось пить сердечное вместо утреннего кофе. В аптечке лежало импортное средство, рекомендованное знакомым врачом – большие розовые таблетки. Глотать снадобье он не спешил, держался. Глушить кошмары заморской химией Александр Петрович считал ниже своего достоинства. Справимся без панацеи!
– ИЛИ НЕ ВЕДАЕШЬ, СКОЛЬ ГРОЗЕН Я И РЕВНИВ?
Повезло – сон был ясен и чист. Горячий летний день. Бескрайнее хлебное поле рассечено проселком, словно каравай – ножом. Ветерок еле ощутим, вдоль обочины лежит сухая стерня.
Одна беда – в покое не оставляют.
– НАКАЖУ ОСЛУШНИКА ВЕЛИКИМ НАКАЗАНИЕМ. И БЛИЗКИХ ЕГО, И ДАЛЬНИХ!
– И собаку убью, – хмыкнул он. – И кошку, и мышку. Приемы мелкого уголовника. Так вот почему я всю жизнь попов не любил!
– КАК СМЕЕШЬ ТЫ, РАБ МОЙ!..
Он запрокинул лицо к небесам. В зените кружил смерч-аспид, длинный хобот тянулся к земле, к спелым колосьям. Ветерок стал ветром, затяжелел, ударил в лицо. Опалил жаром, запорошил глаза мелкой, как мука, пылью.
– Насчет раба – ошибочка. Некрещен и необрезан. И договор кровью не подписывал.
Плеснуло холодом. Смерч надвинулся, сминая хлеба. Рыкнул с яростью:
– В ЭТУ ЖЕ НОЧЬ ЗАБЕРУ ДУШУ ТВОЮ!
Он пожал плечами. Протер глаза, тронул козырек кепки. Походя вспомнилось: именно такую он носил, когда приехал на Целину. Синей она была недолго – выцвела, побелела.
– А я еще думаю: с чего мне всякая дрянь снится? Вот что значит на ночь с врачом пооткровенничать! Хотел правду – получил. Сегодня, выходит? Обидно, не скрою. От пары лишних лет я бы не отказался…
Страх медлил, топтался поодаль. Во сне Александр Петрович был молод и силен. Исчезла вечная спутница-боль, солнце светило ярче яркого. Даже грозное, небо манило, не пугало.
– Так за чем дело стало?
Сгинул смерч. Стих ветер, превратился во вкрадчивый шепот у самого уха:
– Потому и предлагаю. Пару лет? Хочешь десять? Двадцать?! Бери, не жалко! Но и ты уж постарайся, сделай, что велено. Историю в университете учил? Как римляне говорили: «Даю, чтобы Ты дал.» Ты мне, я – тебе…
Липкие, приторные слова. На висок будто мед пролился:
– И не геройствуй, ладно? Ты ведь не сразу помрешь, и не сам. Тебе уже семьдесят пять, можно и характер проявить. А дочь твоя? Внуки? Метод старый, но эффективный. Не чета тебе – гордецы на брюхо падали. Проникся, да?
Мед стал льдом. Вернулась боль, вцепилась клыками, путая мысли.
– И заметь: не о мерзости прошу, не о смертоубийстве. Дело благое, нужное…
С болью он совладал. Расправил плечи, выплюнул травинку изо рта:
– Нет! Сначала – благое и нужное, а после родную дочь резать заставишь. Книгу Судей читал? Помнишь, что с Иеффаем случилось? Тут главное – первый раз поддаться. Нет, не выйдет!
– НЕТ?! – ударило с небес. – ПО СИЛАМ ЛИ ОТВЕТ ДАЕШЬ, ЧЕЛОВЕК?
Ответил он небу:
– Дело не в силе. Дело в том, по Чьему Образу и Подобию человек сотворен. Камешек, что от горы откололся, мал, но тверд, как гора. И края острые. Сила не справится, тут иное требуется. Человека мало убить – его убедить нужно.
– ТЫ СКАЗАЛ!
И смерч взял его.

Поле – желтая скатерть до горизонта – теперь было внизу. Серая лента проселочной дороги, жалкая фигурка на обочине. Синие джинсы, синяя кепка, клетчатая застиранная ковбойка…
– Тяжелый случай, – хмыкнул он.
Представился класс: парты в три ряда, доска, на столе – бокастый глобус. Очередной юный шкодник склонил повинную голову, но каяться не спешит, смотрит исподлобья. Пригрозишь вызвать родителей – все испортишь. Обратится шкодник в звереныша, захлебнется гневом.
Иначе, иначе надо!
– Ты сам-то книгу Судей давно перечитывал?
Человек, сидевший у дороги, щелкнул пальцами по козырьку кепки. Словно честь хотел отдать, да передумал.
– Ты, между прочим, географ, не богослов. Неужели думаешь, что все события, упомянутые в Библии, одобряются Богом? Иеффай сам убил свою дочь, причем безо всякой пользы. Он не был священником и не имел права приносить жертву. Не мог и обещать принести «первое, что выйдет». Скажем, ему навстречу могла выйти нечистая собака или верблюд. Этот разбойник так и остался в душе язычником. А насчет раба… Не путай времена дядюшки Тома и Древний Восток. В библейскую эпоху раб – младший член семьи. Бесправный, но свой. Маленький камешек возле высокой горы.
Человек поднял голову. Слушает! Теперь главное – не давить.
– По поводу того, что тебе предложено… Ты одну лишь сторону разглядел. А сторон, между прочим, даже не две – больше. Для начала представь, что кто-то решил взорвать в твоем родном городе бомбу. На двадцать килотонн, как в Хиросиме…

08:11 
…сейф в летнем сером плаще… 

Дверной звонок оторвал Александра Петровича от кофе. Последний глоток остался, самый сладкий. Колеблясь, он поглядел в сторону коридора, взвесил чашку в руке. Дочь и внуки звонят дважды, соседи сверху – один раз, зато долго, от души. Тот, кто стоял сейчас за дверью, нажал кнопку с очевидной робостью. Вместо привычного «ти-рим-бом!» – убогое «трим». Даже без восклицательного знака.
Продавец меда? Очередной свихнувшийся сектант с евангелием американской печати в зубах?
«Знаете ли вы истинное имя Бога?»
Каждый раз он сдерживался, чтобы не ответить с привычным ехидством. Грех обижать убогих, еще заикаться начнут. Знакомый полковник-опер в таких случаях рапортовал:
«Я даже истинную фамилию его знаю!»
Клюка в руке, тапочки на ногах…
– Иду!
Пока добирался, сообразил, что на часах – начало девятого. В такую рань ни коробейники, ни психи-адвентисты не жалуют. Может, все-таки соседи, но снизу? Трубу прорвало?
За облупившейся дверью, ведущей в службы, царила тишина. Не уловив буйного гласа Ниагары, он вздохнул с облегчением, поймал левой ногой своевольный тапок.
– Кто там?
– Это я, учитель!
– Кто «я»?
– Я, Чисоев Шамиль! Извините, что разбудил…
Голос он узнал сразу, но тем не менее глянул в глазок. Не ради проверки – для эстетического удовольствия. Каждый ли день узришь у собственного порога самодвижущийся стальной сейф в летнем сером плаще?
Полюбовался – и дверь отворил. Хотел пошутить насчет ранней пташки, но, увидев лицо гостя, раздумал.
– Я встаю с рассветом, Шамиль Рустамович. Заходите.
Сейф шагнул за порог, взялся за лацканы плаща:
– А почему по имени-отчеству, учитель? Я что-то не так…
Прорезался акцент, скрытый прежде. Сейф исчез, превратился в растерянного мальчишку. Ребенок с трудом привыкал к чужому городу, к новой школе, к непривычной речи:
«Я что-то нэ так сдэлал, учытэл?»
– Это тебе за «учителя», Чисоев. Сколько раз объяснять, что я – не товарищ Мао! В прихожей не стой, плащ снимай. Вешалку найдешь?
– Уже нашел…
– Кофе или чай?
– Э-э-э… Если можно, чай, Сан Петрович. Кофе боюсь. С утра сердце болело, как после тренировки. Когда долго в зал не ходишь, сердце отвыкает… Хотел лекарство пить, представляете?
Он чуть не ответил «более чем», но предпочел отмолчаться. Его собственные недуги обождут. У Шамиля Чисоева, ученика 6-Б, стряслась беда. Мальчик ранимый, замкнутый, гордый. То, что Шамиль пришел к нему, к классному руководителю, дорогого стоит.
…сколько лет минуло? Тридцать пять? Больше, больше…
– Туфли снимать не надо. Не надо! Чисоев, тебе же русским языком!..

08:57 
…разговоры не помогут… 

– …Нет, не слыхал. Я, Шамиль, новости редко слушаю. Раньше ВВС включал по старой памяти, потом бросил. У них теперь тоже реклама…
Александр Петрович, бывший учитель географии, бывший классный руководитель, бывший заслуженный учитель бывшей республики, аккуратно опустил чайник на вытертую подставку из можжевельника. В последний момент рука дрогнула, тяжелая капля ударила по крышке фаянсовой сахарницы.
– Но это меня ничуть не извиняет. Какой кошмар! А мне казалось, что у кого-кого, а у твоего брата всегда всё будет в порядке.
Чисоев Шамиль с трудом привыкал к жизни на новом месте. Дичился, дрался с одноклассниками, ссорился с учителями. Один лишь физрук плясал от радости – бегал к директору, защищал, уговаривал. Новому классному руководителю досталась нелегкая ноша. Зато Чисоев Артур по жизни шел вприпрыжку. Быстро находил друзей, ладил с педагогами.
Улыбался…
Учителя хвалили, директор одобрял, ставил в пример. Александр Петрович помалкивал, но старший Чисоев ему определенно нравился больше младшего. Географ не слишком жаловал улыбчивых везунчиков.
– Мне тоже, – Шамиль кивнул, соглашаясь. – Так ведь и было! Все в порядке было, Сан Петрович, дорогой! В шоколаде-мармеладе! Не понимаю, что происходит. Никто не понимает!
Бывший шестиклассник, бывший победитель спортивных олимпиад, бывший чемпион Европы осторожно взялся за чашку, подержал на весу.
Отхлебнул, выдохнул резко, как после коньяка:
– Милицию на уши поставил. Врачей созвал, на целый госпиталь хватит. Мэр помощь обещал. Херня, Сан Петрович! Извините… Вчера мне экстрасенса привели. За ним – цыганку Раю, ясновидящую. Блин, скоро шамана доставят! Чартером с Чукотки! А ночью школа приснилась. Шестой класс, первый год, как вы наш обезьянник взяли. Снится, будто я урок не выучил. Учебник на русском, а я язык забыл. Чуть не помер от ужаса… Проснулся, вас вспомнил. Дай, думаю, схожу, посоветуюсь. Хуже не будет…
Александр Петрович прикусил язык, боясь сболтнуть лишнего. Если по чести, толку от него, пенсионера, меньше, чем от шамана с бубном. Не говорить же такое в лоб! Шамиль издергался, за соломинку хватается.
– Что вспомнил, молодец. В любом случае чаю выпьешь, а это уже польза… Позволь, я тебе пару вопросов задам?
Дождавшись кивка, отодвинул в сторону пустую чашку. Наклонился, поймал взглядом взгляд:
– Виктория, жена Артура… Ты все сделал, что нужно?
– Я…
– Подробности опусти. Просто скажи: да или нет.
Чисоев нахмурил широкий лоб:
– Все. Что мог, сделал.
– Дочь Артура?
– Найдут, – Шамиль оскалился по-волчьи. – К вечеру найдут, обещали. Их найдут, и похитителей найдут. Я с ними, с шакалами, сам говорить буду.
Огромная ладонь мягко, страшно легла на скатерть.
Дрогнула…
– С делами, с фирмой – или что там у Артура? – его подчиненные разберутся?
Сейф шевельнул каменными плечами:
– Куда они денутся, Сан Петрович? Я их сегодня, прежде чем к вам ехать, выстроил – и доброго дня пожелал. Они все поняли, прониклись… Там еще закавыка: самозванцы объявились.
Видя удивление в глазах бывшего учителя, Шамиль поспешил разъяснить:
– Письмо Артуру пришло. Вторая семья у него образовалась, понимаешь! Дочка, внучка, Жучка. И скрипка, чтобы не скучно было. Одна семья пропала, другая появилась. Интересное совпадение, да? Ничего, и семьей займусь, найду время!
Аккуратно подстриженные ногти с визгом царапнули по клеенчатой скатерти. Александр Петрович нахмурился:
– Этим не ты должен заниматься, Чисоев!
Ответом ему был хриплый смех.
– Не ты! – старик повысил голос. – Что творишь? По закону гор, да?!
Шамиль помолчал, словно подбирая слова.
– А по каким законам, учитель? По советским, как в старом фильме? Нет советских, кончились. И новых нет, одни понятия остались. Кто говорил: человек человеку – волк?
– Римляне…
Вспомнилось из сна: «Как римляне говорили: «Даю, чтобы Ты дал.» Ты мне, я – Тебе…»
– Хорошо жили ваши римляне! У нас не волки – гиены, шакалы. Я виноват, Сан Петрович. Брату не помогал, о делах не расспрашивал, советы не давал. Думал, взрослый, разберется. Вот и сбежались шакалы, стая целая. Ничего, нас, Чисоевых, с нахрапу не загрызть! Зубы крепкие, к стоматологу ни ногой!
Старик отвернулся, пожевал губами:
– Вам виднее, Шамиль Рустамович. Вы – человек современный, предприниматель, депутат. А я, знаете ли, от жизни здорово отстал. Мне в музейной витрине – самое место. Вижу, у вас уже готов план охоты. Чего ждете от меня, грешного? С зубами у меня дела плохи. Возьмусь горло перегрызать – обе челюсти выпадут…
Стальной сейф дрогнул, теряя форму. Ладонь оторвалась от клеенки, скользнула по смуглому, заросшему щетиной лицу:
– Простите, Сан Петрович! Простите, дорогой!
– Ладно…
– И вправду озверел. Простите!
Александр Петрович махнул рукой:
– Хватит! Оба погорячились… Я и впрямь отстал от нынешнего бытия, ничего не попишешь. Но ведь нельзя превращать жизнь в охоту!
Шамиль кивнул в ответ, соглашаясь. Вздохнул:
– Не в охоте дело. Шакалы – говно, шваль. Дела… Разрулю дела: не сам, так крыша прикроет. С Артуром плохо! Совсем плохо, Сан Петрович! Говорят, психика у него. Какая такая психика?! Не верю! Нет у него никакой психики. Ни у кого из Чисоевых психики не было. Беда у Артура, спасать нужно. А как – не знаю. Школу во сне увидел, вас вспомнил…
Старик нащупал рукоять клюки, попытался встать. С первого раза не вышло. Он закусил губу, попытался снова.
Встал.
– Разговоры не помогут. Поехали к Артуру. Где он сейчас?

11:43 
…значит, оружия у него нет?.. 

Грунтовка сбегала с холма, обрывалась возле широкого пруда, карабкалась на дамбу. За прудом возвышался еще один холм. Справа – жиденькая роща, слева – белые домики под красными крышами. Дальше, до горизонта, зеленел лес. Над кронами деревьев, в дальней дали, гроздьями висели грозовые тучи. Чувствовалось: армада наготове, собирает силы, ждет своего часа…
– Хитцы, – пояснил Шамиль. – Артур участок купил, дом строить начал. Не для себя, для дочери. Воздуха много, от города далеко. Глушь, дремучие места. Дожди пойдут, так хоть вертолет вызывай!
Александр Петрович взглянул с интересом. Область он знал хорошо, но в «дремучих местах» бывать не приходилось. Ехали полтора часа, и это по сухой дороге.
– Артур там. Он сюда ночью поехал. Как пистолет отобрали, он вначале кричал, шумел. Парней из охраны бить хотел. Потом спать лег. Час спал, вскочил, как на пожар – и велел ехать в Хитцы. Я к нему в семь утра пришел – опоздал.
– Значит, оружия у него нет?
Бывший классный руководитель скользнул взглядом по белым домикам. Где-то там, в идиллической пасторали, буйствовал Чисоев-младший со своей психикой. Самое время присылать медбригаду соответствующего профиля, но такое Шамилю не скажешь. У депутата тоже психика в полный рост.
– Охрана с Артуром, – рассудил Чисоев. – Пистолет у них. Может, и отдали. Эх, Сан Петрович! «Browning BDAO Compact», сам выбирал, сам дарил! Что еще подаришь мужчине на сорокалетие?
– Удочку, – учитель изучал близкую гладь пруда. – Можно спиннинг. А еще лучше – шахматы.
Шамиль виновато вздохнул.
Пока ехали, пока километры считали, Александр Петрович размышлял, сумеет ли помочь. Решил, что едва ли. Горячий Шамиль не верил в психику, но по всем описаниям выходила именно она. Чисоев-младший был силен, удачлив и до чертиков уверен в себе. Такие ломаются первыми. Хорошо, если охранники догадались придержать подарочный «браунинг».
Что поехал – не жалел. Однажды семиклассник Шамиль Чисоев по горячке умудрился угодить прямиком в подрайон милиции. Взбешенный директор заявил, что умывает руки. Поделом хулигану! А он, классный руководитель, пошел выручать. Вытащил парня, хоть и не без труда. Наслушался комплиментов! Кто во всем виноват? Понятное дело, школа!
Посреди дамбы машину тряхнуло. Шамиль ругнулся, снизил скорость. Александр Петрович оглянулся. Дорога, уползающая назад, выглядела на диво ровной. Никаких колдобин.
– Я чего хочу, Сан Петрович? Хочу, чтобы Артур успокоился, чтобы в город вернулся. Лучше не к себе, а ко мне. Места много, дом большой. Пусть лекарство пьет, отдыхает. А я пока с делами перетру…
Александр Петрович прикинул в уме высоту холма, вставшего перед автомобилем. Вверх посмотришь – гора горой.
– Сценарий понятен. А если не уговорим?
Ответа дождался не сразу. Сперва взревел мотор, переходя на пониженную передачу, затем дрогнули могучие плечи Шамиля:
– Если… Не надо – если, Сан Петрович! Заломаю его, конечно. Пусть он и младший – заломаю, силой возьму. Нельзя, понимаете? Нельзя! Брат брата ломает! Семье позор, роду позор. Кем же мы, Чисоевы, станем?
Старик хотел возразить, но промолчал. Дети выросли…

Первым их встретил экскаватор «Komatsu» – оранжевый «японец» с ковшом наперевес. Заморский гость перегородил узкую улицу, грозно порыкивая и вращая стальными гусеницами. Отечественная колея, разбитая еще в допотопные времена, упорно не желала пускать самурая. Экскаватор сердился, шумел, плевался клочьями синего дыма.
– Ай, Артур! – Шамиль захлопнул дверцу автомобиля. – Скажите, Сан Петрович, зачем ему этот жираф? Чем он думает, жопой, да? Извините…
В том, что самурай объявился в Хитцах по воле младшего брата, Шамиль не сомневался. Как, впрочем, и Александр Петрович. Для такого вывода не требовался Шерлок Холмс с дедуктивным методом наперевес.
– Жираф! – с раздражением повторил бывший шестиклассник.
Komatsu-сан то ли услышал, то ли почувствовал. Издав обиженный рев, самурай преодолел вредную колею и бодро пополз дальше.
– Схожу-ка я, Сан Петрович, на разведку. Вдруг он пулемет поставил?
Старик, успев к этому времени разобраться с упрямицей-клюкой, аккуратно прикрыл дверцу.
– Вместе сходим, – рассудил он. – Даже если Артур решил построить дот, дальше фундамента дело не пошло. Иначе мы бы наблюдали бетономешалку… Шамиль, ты уверен, что мы здесь нужны? Твой брат мог позвать тебя и вчера, и позавчера. Но ведь не позвал!
Чисоев-старший сдвинул густые брови:
– Не позвал, да. Все понимаю, Сан Петрович. Взрослые мы, мужчины. Сами кашу завариваем, сами расхлебываем. Понимаю, а лезу, спасаю. Я теперь в семье старший, мне перед отцом отвечать.
Сжал ручищу в кулак, выдохнул:
– Эх! Хорошо, что отец не видит! Пойдемте, учитель.
На сей раз старик раздумал поправлять бывшего ученика.

12:12 
…стекло не он разбил, и рогатка не его… 

– Не пустишь, значит?
– Шамиль Рустамович!
– Не пустишь? – тихо, без выражения повторил Чисоев-старший. – Меня не пустишь?
– Шамиль Рустамович! – парень, бледней смерти, подался вперед. Приложил руку к сердцу: – Простите, ради бога! Что я могу сделать? Артур Рустамович велел: никого. Вася про вас спросил, так он даже отвечать не стал…
Забор был трехметровый. Ворота сияли новым металлом. Парни, стоявшие у калитки, загораживая проход, походили на два мебельных шкафа. Александр Петрович хмыкнул: два шкафа, один сейф. Кто кого?
Внутри, за оградой, урчал мотор самурая. Японца пропустили, как родного.
– Ты меня, Стас, знаешь, – сказал Чисоев-старший. – Убить не убью, но больно будет. Очень больно, да.
Стас развел руками:
– Не надо, Шамиль Рустамович! При исполнении мы. С оружием…
И добавил, морщась:
– Простите! Самому тошно!
– Тошно ему…
Шамиль отступил на шаг, сжал кулаки.
– Чисоев! – напомнил о себе бывший классный руководитель. – Не вздумай!
Шамиль выругался, не стесняясь присутствием учителя. Прищурился, запрокинул голову, ударил взглядом в безоблачное небо:
– Артур! Дун Шамиль йиго! Гьалъул магiна щиб? Ты, засранец! Решил, что у тебя больше нет брата? Дида мун битiун вичiчiанищ?
Парни отшатнулись – крик был страшен. Громыхнуло, отразившись от ворот, эхо: резкое, жестяное. Казалось, небеса ответили Шамилю ржавой грозой. Александр Петрович едва сдержал усмешку. Силен, Чисоев, силен! Здоров орать, депутат!
Откашлявшись, Шамиль добавил вполголоса:
– Минута – шестьдесят секунд. Жду, потом ухожу.
– Гiедегiуге, брат. Оставайся, гостем будешь.
Старик вздрогнул. Артур Чисоев объявился тихо, как кот.

* * *

– …Это мои дела. Мои!
– Плохо говоришь, брат. Злое говоришь…
– Мои! Не тефтель, справлюсь. Ты врача вези из Израиля, Лившица. Пусть сюда летит, не надо Вику беспокоить. Этим и поможешь. С остальным я сам разберусь.
– Почему сам? Меня гонишь, не пускаешь, да? Перед учителем срамишь?!
– Не гоню, брат. Стройка, экскаватор там. Чаю не выпить, гостя не накормить. Вы меня, Александр Петрович, простите, не узнал сразу. Очень рад вас видеть. Шамиль, ты зачем такого уважаемого человека побеспокоил? Вы нас извините, пожалуйста. Сейчас скажу, нам стол во флигеле накроют. Посидим, закусим, как полагается…
Александр Петрович слушал, не перебивая. Перед глазами был школьный коридор, белые двери классов, высокие окна. И мелкий шкодник, пытающийся уйти от ответа. Стекло не он разбил, и рогатка не его, и вообще.
– Надо было позвонить, Шамиль. Предупредил бы, я бы тебя встретил.
– Как позвонить? Куда позвонить?
– Ты что, мой номер забыл?
– У тебя телефон третий день не отвечает!
…и окурок под партой не он оставил.
– Чи-со-ев!
Братья замерли. Александр Петрович поспешил уточнить:
– Артур! Э-э-э… Артур Рустамович! Вы – взрослый человек, можно сказать, отец семейства. Никого вы пускать не обязаны, ни меня, ни брата. Все правильно, все по закону. Священное право частной собственности, пулеметы на вышках… Я о другом спрошу. Не стыдно, Чисоев? Кому вы нужны в этом мире? Единственного близкого человека гоните. Впрочем, не настаиваю. Если вы пошлете меня к чертовой матери, это тоже будет законно. То есть… Как правильно, Шамиль? По понятиям?
Отвернулся, чтобы взглядом не смущать. Если психика, весь монолог – зряшное дело. Если же нет… Тоже не факт. Дети выросли…
– Ладно! Заходите…
Голос звучал хрипло, натужно. Что называется, додавил, но не убедил.
– Лично я останусь на свежем воздухе, – старик по-прежнему смотрел в сторону. – Шамиль, ты с братом пообщайся, а я возле машины обожду.
– Нет! Не обижайте, будьте гостем. Думаете, я вас не пускал, потому что обидеть хотел? Ошибаетесь, Александр Петрович. О вас беспокоился, не о себе. Но, может, так будет правильно. Заходите, пожалуйста!
Учитель тайком улыбнулся. Никого ломать не пришлось.
Педагогика!

12:27 
…в каком смысле – оборотень?.. 

Он ожидал увидеть экскаватор, но первым делом узрел бревно. Желтая, очищенная от коры древесная плоть, сучья тщательно стесаны; нижний, более широкий срез заострен. Рядом, на траве – топор в компании с мелким инструментом. Стамески, скобель, ложечный нож…
А экскаватор где?
– Цього! Цього не пущай! Чуешь, Рустамыч? Пэрэвэртэнь, пэрэвэртэнь!
Голос был дребезжащий, противный. То, что речь зашла о нем, Александр Петрович понял быстро и не удивился. Как это у нынешних называется? Фейс-контроль?
– Пэрэвэртэнь! Вин усю справу загубыть, Рустамыч!
– Зачем так говоришь, Коля? Грех гостя обижать…
– Гэть його!
– Учитель это, географ. Нас с братом учил…
– Нэпростый вин хеограф! Хай гэть идэ! Пэрэвэртэнь!
Дребезжало слева, но вначале Александр Петрович решил найти экскаватор – из принципа. Самурай обнаружился по правую руку, шагах в сорока. Груда рыжей земли, деловитые работяги в темно-синих комбинезонах, вознесенный к небу ковш.
Камень…
Александр Петрович даже моргнул от изумления. Нет, камень исчезать не хотел. Большой, серый, в свежих сколах, он возлежал посреди участка. Не камень, целый валун.
– Вот, брат, беспорядок какой. Сам видишь, нулевой цикл.
– Гэть його, Рустамыч! Гэть!..
Фэйс-контроль бесновался, плюясь липкой слюной. Шамиль не зря поминал психику. Тут она, легка на помине! Старый ветхий ватник, под ним – спортивный костюм, тоже старый. Кеды без шнурков, кепка без козырька, с надписью «Пепси». И, само собой, выражение лица. Это не подделать, хоть сразу в учебник помещай.
А возрастом не вышел. По голосу семьдесят, на деле – едва за сорок.
– Это Коля, сосед, – виновато пояснил Артур. – Он за участком присматривает, за стройматериалами. Тихий, смирный. В Афгане воевал, контузия у него. Лечили – не вылечили. Помогаю, чем могу… Что с тобой, Коля? Гости это: брат мой, учитель. Хорошие люди…
Коля отверз щербатый рот, но предпочел заглохнуть. Псих, а умный!
Фундамент обнаружился сразу за контуженным. Залит основательно, считай, на века. За фундаментом – деревянная времянка, пара контейнеров.
– Плохо мне, Шамиль! Сам понимаешь, свалилось проблем – плечи гнутся. Я решил: отвлечься надо. В городе без меня разберутся.
– Почему не предупредил, брат? Мне не сказал, врачам в больнице не сказал? Тебя ночью искали, Вике совсем худо стало. Ты не волнуйся, вытащим ее! Как так можно, Артур?
– Говорю же: плохо мне. А тут воздух, простор. Дышится хорошо. И за стройкой присмотрю. Забросили работу…
Учитель скользнул взглядом по бревну. Изучил серый валун, оценил деловитость темно-синих работяг:
– Не стыдно врать, Чисоев?
Рядом пискнул псих, белый от страха.

Александр Петрович появился на свет далеко от этих мест – на Дальнем Востоке, где нес службу отец-танкист. В город приехал по распределению, после университета. Украинский, к стыду своему, так и не выучил. Понимать понимал, но далеко не все.
«Пэрэвэртэнь» – оборотень? В каком смысле – оборотень? В незабвенные времена так именовали шпионов: «Клятый пэрэвэртэнь злодийскы пидпалыв колгоспну стодолу…»
А если в прямом значении? Допустим, волколак?
Бред!

12:41 
…настоящая «макака»!.. 

– Откуда камень взялся?
– Откуда камни берутся? Из земли вынули…
– Зачем сюда привезли? Как в парке, для красоты?!
– Декоративный элемент…
– А бревно? Тоже элемент?
– На бревне умывальник пристроят. Или это кол для конкурентов?
– Зачем конкуренту кол? Что с колом делать?
– Чтобы все по понятиям!
Расположились возле рассохшейся лавки у забора, подальше от ворот и декоративного элемента. Рев трудолюбивого самурая стал тише, можно было разговаривать, не напрягая голос. Артур обещал подойти, как только разберется с валуном. Спросить его про бревно не успели – и теперь терялись в догадках.
– Не кол это, – рассудил Шамиль, сообразив, о чем идет речь. – У нас что, Турция? Такое только больной придумать может…
Помолчал, ударил кулаком в забор:
– У моего брата нет психики. Нет! Замыслил он что-то, Сан Петрович.
– Что?
– Не знаю! Я ведь чего боялся? Думал, он за пистолет схватится. В кого стрелять станет? Хорошо, если в нас… Эх, почему я с вами не посоветовался? Лучше бы я Артуру спиннинг подарил! Тяжело человеку, плохо. Может, и вправду отвлечься захотел? Как считаете, Сан Петрович?
Учитель вздохнул:
– Я не Шерлок Холмс. То, что замыслил – очевидно. Уверен, ни камня, ни бревна еще вчера здесь не было. Знать бы, чем я контуженному Коле не полюбился…
– Э-э! – расхохотался Чисоев-старший. – Учитель вы, Сан Петрович. Учителя с завязанными глазами узнаешь. А вдруг этот Коля лентяем в школе был? Вдруг ему каждую ночь табель с двойками снится?
Бывший классный руководитель представил себе этот кошмар. Оценил, содрогнулся. Но все-таки, почему «пэрэвэртэнь»?
– Странное дело, Шамиль. Ты про сон говорил, что тебе школа снилась. А мне, знаешь, сегодня ночью полная ерунда виделась. Поле, хлеб, у меня на голове кепка… И будто я сам себя в чем-то убеждаю.
– Сон! – пожал могучими плечами Чисоев. – Во сне, Сан Петрович, только с собой и споришь. Никого там, во сне, больше и нет…
Замолчал, прислушался:
– О! «Макака»! Сан Петрович, мамой клянусь: настоящая «макака»!
Александр Петрович открыл было рот, моргнул – и различил еле слышный треск двигателя.
– Мотоцикл? М1А, минского завода? Ну и слух у тебя, Шамиль!
– Когда подсказывали, всегда слышал, – ухмыльнулся Чисоев, довольный комплиментом. – Хоть с последней парты! Мне, Сан Петрович, только шепни! Я «макаку» ни с чем не перепутаю, у отца такая была…
Экскаватор заглушил мотор, давая гостям вволю насладиться трескучими руладами нового визитера. Двигатель рыкнул с надрывом, чихнул и заглох. Охранники кинулись к воротам. Артур, махнув рукой работягам, шагнул к калитке.
Учитель и ученик переглянулись:
– Пойдем и мы?
– Пойдем, да!

12:55 
…уговор: не перебивать… 

…Оранжевый шлем, желтая выцветшая штормовка. Черная «макака», коричневый чемоданчик на багажнике, пачка «Примы» в руке. Ретро во всей красе – ездящее и курящее. Человек в шлеме отдал мотоцикл набежавшим «шкафам», устало размял шею, бросил сигарету в рот.
Зажигалка…
Артуру мотоциклист кивнул без особого почтения, как старший – младшему. Шлем снимать не стал, так и курил, словно космонавт перед стартом в памятной песне.
– Извините! – прокомментировал ситуацию Артур. – Еще пара минут…
И удрал куда-то. Шамиль шагнул за братом, но Александр Петрович придержал ученика за крепкий локоть:
– Не надо!
Слева – заглохший Komatsu-сан. Прямо – ворота, возле них курит «космонавт». Правее – контуженный Коля с пластиковым стаканчиком в руке. Шкафы-охранники при мотоцикле. Стас чемоданчик от ремней освобождает, Вася страхует, чтобы враг не подобрался.
Чуть ближе – бревно во всей красе.
Не нравилось Александру Петровичу это бревно. Раздражало. Старик даже слегка разозлился на себя за беспричинную, глупую мнительность.
Окурок «Примы» упал на землю, под каблук грязного ботинка. «Космонавт» расстегнул ремешок, не без труда стащил шлем с лысой головы. Огляделся, заметив гостей, дернул подбородком. То ли поздоровался, то ли наоборот.
– Вежливый! – хмыкнул оскорбленный Шамиль.
Александр Петрович готов был с ним согласиться, но что-то удержало. Лысому нахалу за пятьдесят, лицо – сушеная груша. Губы не бледные – белые… А если цвету прибавить, годы же, напротив – отнять? Минус двадцать пять, морщин нет, губы яркие. Вместо лысины – модная прическа… Нет! Не прическа – грива, смоляные космы дыбом.
– Валентин? Валентин Иванович!
Владелец «макаки» сделал шаг вперед:
– Простите? Вы… Не может быть!
Радости в голосе не звучало. Скорее – крайнее удивление.
– Александр Петрович, если не запамятовал? Как же, как же! Заслуженный учитель, доска почета… Да-а, не красят нас годы. Хотя… Знаете, рад, что вы живы. В последнее время коса разгулялась. Не хочется и телевизор включать…
Рывком выбросил ладонь вперед, затем протянул руку Шамилю.
– Ну, с вами все ясно. У вас череп такой же, как у брата. Чисоев… Шамиль Рустамович, как я понимаю, депутат и чемпион. Два года назад обещали отремонтировать комплекс «Динамо», год назад тоже обещали…
– Д-да, – согласился депутат и чемпион.
К чему это «да» относилось, Шамиль уточнять не стал.
– Вы же не знакомы! – сообразил Александр Петрович. – Перед тобой, Шамиль, вечная головная боль нашего районо – Валентин Иванович Пашин, учитель рисования и черчения. Ты его не застал, он года через два пришел после твоего выпуска. Если не ошибаюсь, художник-абстракционист…
– Вот этого не надо! – отрезал «космонавт». – При вашей совдепии, Александр Петрович, всякий, кто не подражает Шишкину или Герасимову – абстракционист по определению. Художественная концепция Никиты Сергеевича живет и торжествует! Но ругаться не будем, мне еще работать…
Отошел назад, глянул на Чисоева-старшего. Прищурился:
– Богатая натура! Шамиль Рустамович, хотите бюст? Дорого не возьму, я, слава богу, не Церетели. Только дерево нужно.
Шамиль покосился на бревно. Уловив его мысль, художник рассмеялся:
– Нет, сосна не годится. Вы – человек богатый, купите в Бразилии кубометр квебрахо. Получится не хуже, чем у Эрзи. Да что там не хуже – лучше! В сто раз лучше!
– Соглашайся, – хмыкнул, повеселев, Александр Петрович. – Валентин портрет твоего брата писал, когда тот в девятом классе взял республиканское «серебро» среди юниоров. В музее портрет висит. Не в школьном, в областном.
– Ха! Портрет! – обрадовался Чисоев-старший. – Помню портрет, да. Так это вы рисовали? Ай, хороший портрет…
Договорить, однако, не успел.
– Горе вам, поганцы-язычники!
Коля-контуженный рвался в бой – со стаканчиком наперевес.
– Як сказано: наполнылася зэмля його идоламы! Воны поклоняються справи рук своих, тому, що зробылы пэрсты их. И прэклонылася людына, и прынызылася!..
– Исайя, глава восьмая, – отбил удар Александр Петрович. – И что?
– Видийдить вид них и до мерзоты не торкайтесь! Бо вин – усий мерзоти батька й заводчик!..
Рука со стаканчиком дернулась в сторону художника. Тот окрысился, но высказаться не успел.
– Коля, зачем? Не надо, Коля!
– Батька й заводчик!
– Он художник, меня учил рисовать…
– Заводчик и батька!
– …хороших людей учил…
Появившись, словно из-под земли, Артур обнял контуженного за худые плечи, отвел к лавке. Усадил, вручил стаканчик, оброненный на землю – пустой, к великому сожалению Коли.
– Еще один Никита Сергеевич, – прокомментировал художник. – Но этот все-таки головастей будет. Библию читал!
– Не читал, – Артур вернулся к гостям. – Коля как с войны вернулся, один остался. Отец пил – умер, мать пила – умерла. Ему священник помогал, из соседнего села. Вот и наслушался… Валентин Иванович, вы инструменты видели? Я, что мог, собрал.
– Топор видел, – отрезал «космонавт». – Я, господин заказчик, свой набор привез. А вы нашли какую-нибудь фотографию? Рисунок? Я только одну картинку в интернете отыскал.
Чисоев-младший выразительно развел руками. Художник скривился и, небрежно кивнув честной компании, направился к бревну. Александр Петрович хотел воспользоваться моментом, дабы прояснить вопрос, откашлялся…

– Тюрьма каменна, ой, высока,
Ничего в ней не видать,
Только видно, только чутко
Часовой: «Пойдём гулять…»

От неожиданности старик вздрогнул – уж больно громко орал контуженный. Шамиль, нервами покрепче, выразительно втянул воздух ноздрями:
– Э, брат! Ты чем Колю своего лечишь? Коньяк, да? «Кизляр»? Смотри, не залечи. Дрянь лекарство, я тебе скажу…
Редко кому удавалось увидеть смутившегося Артура Чисоева, Железного Артура. Как будто и впрямь рогатку под парту уронил.
– Пусть пьет. Коньяк сосуды расширяет. Веселый будет, добрый будет…
Добрый и веселый Коля подтвердил благим матом:

– Выводили в чи… в чисто поле
И давай меня ковать,
Заковали ру… руки-ноги
И давай в меня стрелять!

Качнув лобастой головой, Артур внезапно стал очень серьезным:
– Шамиль! И вы, Александр Петрович! Не хотел говорить, сам все думал решить. Потому и не звонил, не пускал. Стыдно мне теперь. Раз вы приехали, значит, судьба. Пойдемте, все расскажу, объясню.
Он поднял руки, словно защищаясь:
– Только уговор: не перебивать. Не вам говорю, Александр Петрович. Тебе говорю, брат. Я бы на твоем месте не удержался, перебивать бы стал. Я стал бы, а ты, Шамиль, молчи. Прошу, молчи!
Отвернулся, сгорбил плечи.
В спину ударило:

Девятнадцать пуль, пуль про… пробило
Мимо правого плеча,
А двадцатая, ой, зло… злодейка
Погубила молодца!

13:33 
…уйду от Него… 

Майское небо над головой. Легкий ветер, запах потревоженной земли. Бензиновый дух, еле ощутимый аромат сирени. А Чисоев-младший украдкой пот с виска утирает.
– Не с себя начну – с пистолета. Я тебя, Шамиль, знаю. Ты сюда ехал и о пистолете моем думал. Обо мне тоже, но о пистолете – больше. Вот он, «браунинг». Смотри! Ни в кого не стрелял, никого не убил. Нет, брат, не отдам, пусть у меня будет. Пока ствол у меня, я сам себе хозяин, вольный человек. Успокойтесь, я не сумасшедший, не бедный Коля. Сомневаетесь, Александр Петрович? А вы обождите с сомнениями, вы дослушайте.
Лавочка. Трое мужчин плечом к плечу. У двоих лица – спутать можно.
– С чего начну? С логики начну. Я, Александр Петрович, заочно учился. Спортсмен, да? В здоровом теле – здоровый дух. Здоровенный, аж страшно! Но кое-что помню. Логику нам умный дядька читал. Говорил, искать надо самое простое объяснение. Скальпель Оккама, так? Если у тебя с тарелки исчез кусок колбасы, его скорее всего кошка-Мурка украла, а не американский спецназ. Логика! Когда я после всего, что случилось, думать смог, что мне первым в голову пришло? Узнали враги-шакалы, что с Викой беда, что не до бизнеса мне – и накинулись, разорить решили. Логично? А чтобы я их не удавил, дочь украли, заложницей сделали. Эх, Александр Петрович! Когда вы Шамиля уму-разуму учили, такое только в кино было, да? В американском, детям до 16-ти, вечерний сеанс…
Пустая кобура на коленях. В крепкой ладони – «браунинг». Не за рукоять взят, за ствол.
– Скажу честно, хотел застрелиться. Потом думаю: нет! Мы, Чисоевы, крепкие орешки. Разберусь! И тут прилетел волшебник в голубом вертолете. Дела в гору пошли, кубарем к счастью несет. Письмо получил. Дочка, понимаешь! Одних забрали, других даем. Кто дает, а? Сумеешь ответить, брат? А вы, учитель? Молчите, после скажете…
Крик птицы. Черный силуэт в небе, острые крылья, беззвучный полет. Влево, вправо, вверх, в зенит. Вспугнули? Или сама врага ищет?
– Сорвался, да. Нервы? У дамочек нервы, у мэра нервы. Чем я хуже? Опять же, коньяк, будь он неладен… Перемкнуло! Логика винтом завилась. Может такое быть, как со мной? Не может, а есть! Скрутило меня, вывернуло… Молчи, Шамиль! Не говори ничего! Не мог я к тебе поехать. Боялся своей бедой заразить. Понял – с ума схожу, без возврата. Взял пистолет… Эх, Александр Петрович! Сильная у вас рука, но, знаете, у меня сильнее. Не надо «браунинг» хватать. Если я дважды не застрелился… Хорошо, выну патроны. Вот, вынул уже…
С небес, с тех краев, куда умчалась черная птица, трое мужчин казались мелкой точкой посреди желто-зеленого простора. С первого взгляда и не заметишь, а заметишь – не разглядишь, не услышишь. Тихо звучит усталый, охрипший голос с еле различимым южным акцентом:
– Вот патроны. Смотри, брат! Не стреляться я хотел – ей, Костлявой, в глаза взглянуть. Чтобы на самом краю силы найти, в разум вернуться. Повернул стволом к себе, вот так повернул. Поглядел – увидел. Не было там смерти. Он был, живой. На меня смотрел и смеялся. Ты, смеялся, весь мой. На ниточках ходишь, на ниточках пляшешь. А умрешь – совсем мой будешь. Хочу – сварю, хочу – изжарю. Ах, как Он смеялся! Не понял, брат? И вы не поняли, учитель? Почему?! Я же все объяснил! Нет? Тогда добавлю: не мой Он, чужой! Уйду от Него, не сегодня уйду, так завтра!

15:01 
…за год уже третьего истукана… 

Чисоев-старший спрятал мобильник, взглянул с вопросом. Александр Петрович развел руками:
– Тут я не советчик. Но предпочитаю верить специалисту.
Шамиль кивнул:
– Лившиц – чудодей. Если говорит, что Виктория полет выдержит, значит, будем отправлять. Через час самолет, я распорядился.
Бывший классный руководитель на миг задумался:
– Но… Там же согласие мужа требуется!
– Хе! – Шамиль усмехнулся. – Еще вчера оформил. У нас с Артуром подписи всего на одну букву различаются. Взял грех на душу. Если бы так все проблемы решить! Погорячился я насчет психики, Сан Петрович! Кто же его знал, что у меня не брат, а сплошная психика? В кого пошел, балбес?
Что ответишь? Объясняться Артур не стал. Задал загадку – и к валуну удрал, экскаватор будить. Тот и рад, взревел, ковшом взмахнул…
– Если что, буду его ломать, – подвел итог Чисоев-старший. – Не хочу, чтобы другой пулю получил. Он, Сан Петрович, хитрый, не все патроны вынул. Проморгали, да? Семь патронов у «браунинга», а на ладони три штуки лежало. Оставшихся и на нас хватило бы, и на художника. Зря я вас сюда притащил…
– Не зря! Ты, Чисоев, не паникуй. Ясно?
Шамиль осекся, поджал губы:
– Ясно…
– Не помешаю? Или у вас тут секреты?
Валентин Иванович, на помине легок, обозначил свое присутствие запахом скверного табака. Плюхнулся на лавочку, закусил зубами новую «Приму»:
– Оконтурил, можно резать. Жаль, заказчик торопит. У вашего брата, Шамиль Рустамович, гости намечаются? Он здесь целый Луна-парк затеял…
Ответа художник не дождался, но ничуть не был смущен.
– А вообще-то, дожил. Только что сдал заказ – мебель под Четырнадцатого Луя. Чтобы, значит, не хуже, чем в Версале. Вы бы видели этого заказчика! Его бы даже на версальской конюшне пороть отказались… Или вдоль рожи бы высекли, по ошибке. Идол еще ладно, отвлекусь…
– Простите? – Александр Петрович моргнул. – Идол?!
– Бревно видели? Как наш псих вещал? «Наполнылася зэмля його идоламы…» Между прочим, Коля угадал. Я этой мерзости не батька и не заводчик, но за год уже третьего истукана ваяю. Странная, признаться, мода у наших богатеев.
– Истукан? – очнулся Чисоев-старший. – Какой истукан? Зачем истукан?
Вместо ответа художник извлек из бокового кармана штормовки лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернул, отдал Шамилю. Тот взглянул, поднес ближе к глазам:
– «Согласно законам иерархии, в любом пантеоне имеется верховный бог, часто с функциями громовержца, которому подчиняются все остальные боги. В этом смысле аварский языческий пантеон весь типичен…» Не понимаю, объясните!
– Рисунок – первый сверху. Аварский верховный бог-громовержец Бечед. Идол найден в позапрошлом веке, сейчас хранится в Эрмитаже. Если, конечно, не продали какому-нибудь коллекционеру…
Бывший классный руководитель качнулся к рисунку. Идол ему не понравился. Больно суров. Больно… Крепкая, безжалостная ладонь стиснула сердце. На миг перехватило дыхание. Таблетки лежали в кармане. Ничего, справимся – не впервой. Александр Петрович отвернулся, боясь не совладать с лицом. Ладонь разжалась, отпустила добычу.
– Ха!
На большее депутата и чемпиона не хватило. Лист вернул, голову склонил.
Нахмурился:
– Может, это я спятил, а? Может, это мне жену спасать надо? Дочь спасать, дело спасать? А я в Бечеда-мечеда играюсь?! Кто мне объяснит?
Желающих не нашлось. Ответила птица, промелькнув молнией над головами. Крикнула, умчалась ввысь. Эхом донеслось знакомое:

– Тюрьма каменна, ой, высока,
Ничего в ней не видать,
Только видно, только чу… чутко…

– Нож! – вспомнил Александр Петрович. – Должен быть еще нож, каменный.
Художник оглянулся:
– А? Так я же по камню не работаю. Дал Артуру адрес нашей мастерской, где памятники ваяют. Они ему хоть нож, хоть вилку, хоть «Мерседес» из лабрадора. Ладно, товарищи, хорош баклуши бить. Пойду аванс отрабатывать…
Дернул подбородком и был таков. Учитель смотрел, как «не-Церетели» идет мимо работяг, суетящихся вокруг валуна. Хмурился, кусал губы.
– Нож? – изумился Шамиль. – Нож-то для чего, Сан Петрович?
– Для кого…
Ответил, не думая. Перед глазами желтело хлебное поле – без края, без смысла. Узкий проселок, горячая летняя пыль. Маленький человек, сидевший у края дороги, оказался не слишком сговорчив. Но педагогика – великая наука.
– «Тогда Сепфора, взяв каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего…»
– Что?
– Исход, Шамиль Рустамович. Исход, глава 4.
Сказал и удивился. Не тому, что о Сепфоре, супруге Моисеевой, вспомнил, а тому, что ученик самых простых вещей не понимает. Кровавые жертвы приносят только каменным ножом. Альфа и омега, дважды два – четыре.
Чисоевы, впрочем, мусульмане.
– В Коране этого нет. Коран читали?
– Дядя Расул рассказывал…
– Сепфора – Птица. Супруга пророка Мусы, дочь Иофора, жреца и вождя мадианитян.
В ответ раздался странный звук: мычание или стон. Бывший шестиклассник с трудом усваивал новый материал. Учитель улыбнулся. Ничего, сообразит! Александр Петрович встал, ткнул клюкой в сухую, покрытую ржавой травой землю. Загадка оказалась из простых. Теперь можно и к Артуру: вразумлять. Но можно и обождать.
Можно? Нужно!
Он зажмурился: крепко-крепко. Вновь увидел поле – яичный желток до горизонта. Вдохнул жаркий воздух. Если ближний твой согрешит, уличи его, и если он покается, прости его. Но сначала требуется уличить.
– Сан Петрович! Сан Петрович!
Могучая ладонь осторожно, боясь навредить, прикоснулась к локтю. Александр Петрович покосился на растерянного депутата и чемпиона, прикинул, с чего лучше начать объяснение. Или не объяснять, а сразу в лоб? Парень крепкий, выдержит.
– Кумиры богив йих спалытэ вогнэм! Спалытэ! Спалытэ!..
– Эй, Коля, ты куда? Куда?!
Вопрос был лишним. Контуженный бежал прямиком к бревну, возле которого трудился художник. В левой руке – канистра, в правой – спичечный коробок.
– «Кумиры богов их сожгите огнем», – кивнул учитель. – Второзаконие, глава 7. Зря Артур где попало бензин оставляет!
– Коля! Стой, стой!..
Охрана сообразила – пустилась вдогон. Артур тоже бросился наперерез идолоборцу. Псих, быстро оглянувшись, изменил направление, рванул по большой дуге вдоль забора.
Лысый художник на миг отвлекся от работы, пожал плечами и снова взялся за инструмент.
– Хватай его! Хватай!
– Э-э! – внезапно расхохотался Чисоев-старший. Смех вышел скверный, злой. – Понял я, Сан Петрович. Понял, почему нож! Нет, учитель, это не я с ума сошел, и не брат мой. Мы все тут спятили. Громовержец Бечед, понимаешь! Отец наш – комсомолец, потом – коммунист. Дед – коммунист, бабушка – комсомолка…
– Отдай канистру! Отдай, говорю!
Колю настигли, прижали к забору. Схватить, однако, не сумели. С невиданной резвостью псих открыл крышку канистры, окатил себя бензином. Выхватил спичку из коробка, словно клинок из ножен.
Подоспевший Артур вцепился в охрану, как клещ:
– Нет! Не трогайте! Отойдите!..
Парни отступили на шаг. Псих присел на корточки, прижал канистру к животу, сдавил коробок зубами.
– Допустим, мы рехнулись, – задумчиво продолжал Шамиль, любуясь Колиной буффонадой. – Допустим! Тогда объясните мне, Сан Петрович, что Коля задумал. Самоубийство, блядь… Извините! Самоубийство – грех смертный. Тут гореть начнет, в аду продолжит. Вечно! Как дядя Расул говорил? “И всякий раз, когда их кожа обгорит, ее заменим Мы другою кожей, чтобы дать вкусить им наказание сполна”. Э-э! Надо же, вспомнил! Или здесь место такое, Сан Петрович, дорогой?
– Помещу тебя в преисподних земли, в пустынях вечных, с отшедшими в могилу, – старик усмехнулся. – Может, место, а может, обстоятельства.
Коля держал канистру мертво. Лишь только чьи-то руки приближались к ней, немедленно грозил спичкой.
Рычал. Плевался.
– Оставьте его! – крикнул учитель. – Артур, пусть сидит! Себя он жечь не станет!
Псих услышал, ощерился, блеснул горячечным взором:

– Сижу день цельный за решё… за решёткой,
В окно тюремное гляжу,
А слёзы катятся, братишки, потихо… потихоньку,
По исхудалому мойму лицу!

С коробком в зубах песня вышла на ура.
– Интересно, где его Афганистан расположен? – лицо Шамиля пошло пятнами. – Видел я таких «афганцев». Еще когда в Добровольную народную дружину ходил. Случалось, по дюжине за вечер в подрайон притаскивали.

– Сижу я цельный день в хала… халате,
На йом сплошные рукава,
Фуражка новая на вате,
Щоб не промёрз… промёрзла голова…

Охранник Вася остался дежурить возле певца. Охранник Стас вместе с хозяином направился к гостям. Артур шел впереди, ступал широко, полной стопой. Взгляд прятал, смотрел то на землю, то на носки модных туфель.
– Глупый я, Сан Петрович, – вздохнул Чисоев-старший. – Полтинник прожил, а ума не нажил. Пистолет надо было брать. Говорили мне мои ребята, пускать одного не хотели…
Младший брат услышал или почувствовал. Остановился, скривил рот.
Шаг, еще шаг…

– Хотел бы го… голыми руками
Я цепь железную порвать,
Да жаль, братишечки, я с кандалами,
Мне всё одно не убежать!

Псих умолк.
– Весело живем, да? – оскалился Артур. Оскал, судя по клыкам, был семейный, наследственный. – Хватит играть, Шамиль! Что ты хотел – увидел, что надо – услышал. Все я тебе рассказал, ничего не скрыл. Как брата, прошу, умоляю: оставь меня по-доброму! Дай дело закончить. Не за себя, за тебя боюсь. И за уважаемого Александра Петровича боюсь. Не хочу, чтобы пострадал кто-то…
Чисоев-старший набычился, сжал крепкие кулаки. Учитель махнул рукой:
– Минуточку! Позвольте пару слов…
– Не слухай його! – донеслось от забора. – Не слухай! Перевэртэнь!
Александр Петрович нашел в себе силы улыбнуться.
– Забавный титул! Артур Рустамович! Подготовка и проведение языческого обряда – дело неподсудное. Можно, конечно, упрекнуть вас в том, что вы забыли о семье, причем очень некстати…
– Мое дело! – рыкнул Артур.
Шамиль подался вперед, но учитель встал между братьями:
– Ваше, не спорю. Кажется, религиозные искания дорого стоили вашей дочери…
– Мое дело!..
– Ваше, ваше. Успехов! Но давайте еще разок сложим все вместе. Вы обиделись на Бога. Не на судьбу, не на Провидение, а лично на Творца…
У Шамиля заклокотало в глотке.
– Именно так мы вас поняли. Да и вы с этим не спорите. Итак, первый кирпичик – обида. Остальные кирпичи мы видим: валун и бревно. Как я догадываюсь, жертвенник и кумир…
– Это дядя! – взорвался старший брат. – Дядя Расул! Он муллой хотел стать, в медресе учился. Выгнали его, коньяку много пил. Обиделся он на Аллаха – прямо как ты сейчас, брат. Обиделся и сказал: Аллах не наш бог, не аварский. У нас – свои боги, правильные, старые. За аулом капище нашел, жертвы приносил…
– Каменным ножом, – подхватил учитель. – Нож, как я понимаю, вам еще не подвезли. Иначе бы мы бедного Колю уже не увидели…
– Не слухай! Перевэртэнь! Гэть його!
Александр Петрович пристукнул клюкой:
– Ваш наивный жертвенный баран, Артур Рустамович, кое-что почуял. Правда, ошибся адресом. Я-то его резать не собираюсь. Ты еще не понял, Шамиль?
Шамиль нахмурился:
– Понял? Нет, не понял. Он же псих, а не баран!
– Баран. Натуральный баран. Говоря современным языком, Артур Рустамович желает выйти из-под юрисдикции Творца. «Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться?» Псалом Давидов за номером 26. Считают, что более точный перевод: «Господь – крепость души моей». Твой брат, Шамиль, желает эту крепость разрушить. Выйти душой, видишь ли, на свободу. Крепость души, не жизни. Самоубийство – не выход…
– Самоубийство? – прохрипел Артур. – Ну уж нет! Себя убью, к Нему попаду. Тепленьким. Ни оружия, ни друзей… Не хочу!
– Отречение – не выход. Всевышний либо внимания не обратит, либо…
– Похули Бога та помри! – подсказали от забора.
Учитель кивнул:
– Спасибо, Коля! Иов, глава 2. «Похули Бога и умри». Тоже не выход.
– А Бечеду-мечеду жертвы приносить – выход? – возмутился Шамиль. – Ладно, брат, решил ты, что Аллах плохо с тобой поступает. Чем бревно против Аллаха поможет?
– Мое дело! – хмуро повторил младший. – Каждый сам за себя решает!
– За себя! – подхватил Александр Петрович. – Вы сказали, не я. Дело в том, Шамиль, что всякий бог требует платы. «Даю, чтобы Ты дал» – это не римляне первыми придумали. Артур Рустамович желает, чтобы аварский громовержец защитил его от Бога.
– Чужого бога! – взревел Артур. – Жесткого, подлого…
– За такую услугу барашка мало. Целого стада мало! Тут нужна настоящая жертва. Твой брат, Шамиль, вспомнил, что в селе Хитцы есть славный парень Коля. Всем хорош: псих, вероятно, с судимостями. Родственники померли…

– Меня заме… заметят часовые,
И крикнут раз, и крикнут два,
Взведут курки они, они стальные,
Наверное, убьют меня!..

– Именно! Односельчанам будет достаточно узнать, что бедного Колю пристроили в психбольницу. Документы оформить – плевое дело. Или они уже оформлены, Артур Рустамович? Одного не пойму: что вы ему про меня наплели? Педагог по определению – злодей, учеников ест, кровь их пьет. С этим соглашусь. Но почему – оборотень?
– Ничего не говорил! – отрезал Чисоев-младший. – Зачем? Я и не знал, что вы сюда приедете. А ты, Шамиль, не верь ему, не верь Александру Петровичу! Хороший он человек, мудрый, но старый. Все перепутал, все наизнанку вывернул. Доказательства где? Бревно есть, камень есть, Коля-афганец есть. Живой! И все живы: никого не режу, не убиваю. Да, обиделся я на Творца. Не хочу под Его рукой ходить, на ниточках висеть. А больше ничего и нет. Не докажете!
Александр Петрович еле удержался от привычного: «Не ври!» Дети выросли… Куда больше его беспокоило то, что речь Артура стремительно теряла былую гладкость. Акцент прорезался сильней, чем у Шамиля, звуки выходили гортанными, цокающими. Не речь – клекот орла, стук копыт. Кожа на лице Чисоева-младшего потемнела, заострился орлиный нос…
– Я, Артур, ничего доказывать не собираюсь. Сегодня утром ваш брат сказал мне: «Не понимаю, что происходит!» Я, как мог, объяснил. Конец урока.
Он повернулся к Шамилю, но чемпион лишь сдвинул густые брови. Артур тоже промолчал. Псих, и тот оборвал песню. Поставил канистру на землю, коробок выплюнул.
– А теперь слушай меня, брат, – сипло начал Шамиль. – Внимательно слушай!
Младший зыркнул исподлобья:
– Дун гiенеккун вуго!
– Слушай! Учителя не обвиняй. Я его попросил, я к нему приехал. Сан Петрович увидел – и сказал. И ты тоже, брат, сказал. Разное вы сказали. Ты сказал, что резать никого не станешь. Ни Колю, ни Ваню, ни Хасана. Дида мун битiун вичiчiанищ? А если сказал, то объясни. Гьа-б щи-б? Что это все значит? Бичiчiуларо, Артур! Нет, не докажи. Я тебе, брату, и так поверю. Объясни!
– Извините, что вмешиваюсь!
Лысый художник, никем не ждан, заглянул через плечо Чисоева-старшего.
– Я, собственно, хотел насчет заказа уточнить, но краем уха услышал. Опять-таки извините…
– А? – дернулся Артур. – Вы… Вы работайте, Валентин Иванович…
Художник вытер потную лысину платком:
– Работать? Хотел бы уточнить, над чем именно. Вырезать в дрянной сосне собственную статью УК? То, что вы сейчас наговорили, тянет на 93-ю, пункты «б» и «е». Не удивляйтесь, Александр Петрович. Это вы у нас правильный и заслуженный, а меня по жизни изрядно ребрами повозило. Неуплата алиментов – одно дело, а умышленное убийство при отягчающих – иное. Так что?
– Что? – озверел Чисоев-младший. – Деньги не заплачу, вот что! Я вас, Валентин Иванович, уважаю, но и вы меня уважьте. До темноты должны закончить кровь из носу…
Лысый отрицательно мотнул головой.
– Сговорились, да? За спиной моей шептались?! – Артур набычился. – Не хотел! Мамой клянусь, не хотел!..
Рука скользнула к поясу, к кожаной кобуре.
– Брат! – крикнул Шамиль. – Не надо!..
Опоздал. Пистолет был в руке – «Browning BDAO Compact», подарок на сорокалетие.
– Меня слушайте! Меня! Вы, Валентин, идите работать. Тебя, брат, очень прошу: оставь мой дом. На твой вопрос отвечу, обязательно отвечу. Потом!
Старший глянул младшему в глаза. Вдохнул.
Выдохнул…
– Чисоевы!!! Прекратить!
Не велит наука педагогика голос повышать, но много гитик имеет она. Иногда собакой Баскервильской взвоешь. Вот, польза несомненная. Шамиль обмяк, из стальной пружины сделался человеком. Артур повертел в руке пистолет, в кобуру спрятал. Моргнул виновато:
– Извините!
Учитель взял депутата и чемпиона за руку, потянул к воротам. Клюка путалась в ногах, вырывалась, била тугой кривулей в ладонь.
– Гэть! Гэть! – ликовал контуженный Коля. – Браму за нымы затворыты, колом пидперты!
Охранники ждали возле открытой калитки.
– Был у меня брат! – прохрипел Шамиль.
Учитель хотел возразить – не успел. В уши ударила милицейская сирена. Пока еще не рядом, в конце улицы.
Шкаф по имени Стас нетерпеливо махал рукой:
– Проходите, проходите!..
– Калитку заприте! – кричал вслед Артур. – Не пускайте никого! Никого!..

15:32 
…у вас дети есть? Беспокоюсь, знаете ли… 

«Беркуты» встретили их у третьего дома, возле гнилого тына. Сначала запахом: табак с ружейным маслом и гуталином, потом – автоматными стволами в упор.
– Стоять на месте! Руки!
Двое слева, двое справа. Еще двое за спину заходят.
– Руки!!!
– Руки? – Шамиль махнул депутатскими корочками. – Оторвать? Могу! Становись в очередь!
Птица-беркут острым глазом славится, суслика из-под облаков замечает. А тут не суслик – красный сафьян с золотыми буквами. Отступили на шаг, другой:
– Документы, гражданин!
Гражданин учитель, порадовавшись, что догадался захватить паспорт, скользнул ладонью к внутреннему карману куртки. Ближайший «беркут» хищно щелкнул клювом:
– Не двигаться! Сами достанем!
На плечо Александра Петровича упала могучая ручища. Словно дубиной с маху огрели. Бывший классный руководитель просел под ударом, согнул колени, ища равновесие, взмахнул клюкой…
– Ой! Йё-ё-ё-ё!..
Когда старик распрямился, решил, что пора удивляться. Правая рука ноет, будто ведро цемента таскал, поясницу иголками колет, под веками желтизной плеснуло…
И три автоматных ствола в лицо.
– Не трогайте учителя! – запоздало крикнул Шамиль. – Не смейте!
Гордые птицы переглянулись.
– Так это ваш учитель, Шамиль Рустамович? Предупреждать надо! Международного класса старичок…
Двухметроворостый блондин-нибелунг, кряхтя и постанывая, держался за ушибленную промежность. Наскоро вернув себе товарный вид, взял поданный коллегами АКСУ, шагнул ближе.
Учитель спрятал клюку за спину:
– У вас дети есть? Беспокоюсь, знаете ли…
– Ага! – щелкнул клюв. – Близнецы! Вы это… Простите, пожалуйста!

15:42 
…ябеда, ябеда, кислая капуста!.. 

– Ордера у вас нет? Нет! Документы показали? Не показали!
Голос депутата Чисоева звучал с проникновенной мягкостью. Скромно ожидая в сторонке, бывший классный руководитель оценил и даже возгордился. Пузатый «полкан» при двух орденских планках тоже проникся. Слушал, не перебивая, кивал в нужных местах.
– Идем мы с уважаемым человеком, заслуженным учителем республики, по улице. Откуда идем? От брата моего идем, уважаемого человека. Трезвые идем, без оружия…
– Так был же сигнал!
Служивый прокашлялся, набирая куражу.
– Вы, Шамиль Рустамович, человек государственный, понимать должны. Имел место телефонный звонок от гражданина Непейвода Василия Владиленовича, служащего охранного агентства…
– Васёк-холуёк звонил, – шевельнул губами Чисоев.
– …который сообщил о факте нападения на дачный участок вашего брата, гражданина Чисоева Артура Рустамовича. Что мы могли подумать, Шамиль Рустамович? Особенно после того, что на вашего брата, извиняюсь, свалилось?
Депутат открыл было рот, дабы основательно разъяснить вопрос, но Александр Петрович опередил Шамиля. Самое время наябедничать!
…ябеда, ябеда, кислая капуста!
– Вы, товарищ полковник, и сами видите, что налицо явное недоразумение. Ничего страшного, оформите, как боевую учебу…
На круглом полковничьем лице обозначилось тяжкое раздумье.
– Кстати, Артур Рустамович хотел вам звонить. Псих к нему ворвался – сосед контуженный. Коньяку требовал. А когда Артур Рустамович отказал, бензином себя облил. Представляете? Схватил спички… Артур, знаете ли, очень желал бы психа этого прибрать и… э-э-э… оформить куда-нибудь. Я ничего не перепутал, товарищ депутат?

Возле подъехавшего микроавтобуса выстроилась очередная мебельная выставка. Три шифоньера – один другого краше. Тот, что повыше, припустил грузной трусцой, но Шамилева длань остановила искренний порыв.
– При ребятах не хочу, – вздохнул Шамиль. – Вопрос у меня к вам, Сан Петрович.
Клюка ударила в пыльную землю:
– Только не спрашивайте, как я этого бойца одолел. Сам не понимаю.
Чисоев-старший удивленно моргнул:
– А что такого? Грамотно палкой ткнули. Дуриком подставился – дуриком согнулся. О другом речь, Сан Петрович. Все вы сделали, что обещали. Спасибо! Сейчас скомандую, чтобы домой вас отвезли…
Умолк, ковырнул туфлей пыль. Наверное, думал: ловко ли будет денег предложить. Услуги нынче платные; тем паче, эксклюзивные, с цитатами из Корана.
– Всю нужную медицину я с собой захватил, – Александр Петрович запрокинул голову. Небесные бездны молчали с отменным равнодушием. – Чисоев, я в твоем полном распоряжении. Мне бы только часа полтора полежать – после лекарств. Такая вот я старая кляча…
– Э-э! Почему кляча? Совсем не кляча! Полежать – не вопрос. Тут, в трех километрах, дом отдыха. Снимем этаж, отдохнем. Отдохнем – делами займемся. С вами, учитель, мне спокойнее. Быстрее думаю, правильно решаю…
– «С песней шагает простой человек, Сталин и Мао слушают нас, – с выражением продекламировал старик. – Москва – Пекин, Москва – Пекин! Идут, идут вперёд народы…» Чисоев, я же просил не разводить культ личности на пустом месте!..

17:53 
…прыгай, обезьянка!.. 

На этот раз хлебное поле раскинулось далеко внизу – желтое пятно в обрамлении зеленых потеков. Ни проселка, ни наглеца в кепке с козырьком.
Высота!
Спускаться было ни к чему. В теплой податливой синеве думалось спокойнее. Мелочи сгинули, все нужное приобрело истинный масштаб – даже собственные ошибки.
Наглеца не стоило ни пугать, ни уговаривать. Опасно! Сотворенные по Образу и Подобию начинают мнить себя равными, меряться ростом. Даже этот, с двумя инфарктами. Камешек, понимаешь, при горе! Видел бы он эту Гору!
Горизонт потемнел, взялся серой пеленой. Воздух колыхнулся, затвердел, ударил грозным ветром.
Гордецы! Возомнили о себе, приматы!
Ветер стал вихрем, закрутился воронкой. Потянулся жадным хоботом к далекой земле.
…Я забуду вас вовсе и оставлю вас, и город сей, который Я дал вам и отцам вашим, отвергну от лица Моего! И положу на вас поношение вечное и бесславие вечное… 
Но гнев уже стих. Слишком малы, слишком мелки образы-подобия. И гордыня их – не больше горчичного зерна. Главное же – предсказуемы до последнего знака. Не надо за ниточки дергать, сами побегут, сами все сделают.
И ты, гордец в синей кепке!
Прыгай, обезьянка!

20:57 
…мне бы ваши проблемы… 

– На город сей обрушится кара, – задумчиво сказал Александр Петрович, прихлебывая кофе. – Несправедливостью он переполнен… Насколько я помню, это из Иеремии. Вопрос: почему я это помню?
Чисоев-старший поставил невесомую чашку на блюдце. Вздохнул:
– Эх! Мне бы ваши проблемы, Сан Петрович!
– Проблемы?
Учитель поглядел в окошко. Темнеет! Долгонько же он спал. И не разбудили, хотя просил. Немудрено, что снилась какая-то околесица.
– Выкладывай, Шамиль!
– Э-э-э…
Бывший ученик потер лоб, словно решая в уме трудную задачку.
– С чего бы?.. А! Не голова, карусель с конями. Виктория на борту, скоро взлетят. Кличевский вылет задержал: анализ ждал, результат, да. Дождался. Сказал: состояние стабильное. Как в Бен-Гурионе сядут, позвонят. Лившиц ждет, на цырлах ходит… Это не новость, это, считай, по плану. Да, Ксению нашли с Володькой!
– Дочь Артура? – обрадовался Александр Петрович.
– Ага! Только не нашли, сама приехала. В больницу. Где мама, говорит? Увидеть хочу, поцеловать хочу. Хорошо, что увезли ее, бедную Вику. А вдруг бы глаза открыла? Ксюха, дура еловая, голову обрила, брови сбрила… Хорошо, ресницы оставила.
Александр Петрович невольно сглотнул.
– В штору какую-то завернулась. Лиловую!.. Эх, Артур, Артур! Куда смотрел, как воспитывал? Ну, ее там придержали вежливо. Сашу, Джахарлал который…
Кофе плеснул на скатерть.
– …вызвонили, из рук в руки передали. Раз он ее джахарлает, пусть и в ум-разум приводит.
– Молодец, Шамиль!
Депутат и чемпион отмахнулся:
– Какой молодец, Сан Петрович! За забором у Артура тоже все по плану, понимаешь. Только без Коли-психа. Каменюку вкопали, песочком обсыпали. Жираф уехал, по дороге в столб въе… врезался. Валентин-художник плохо ругается. Совсем плохо, но работает. Артур с ним в один голос ругается…
– Когда ты успел жучка поставить?
– Зачем – поставить? Пусть бегает, жучок. Стаса-охранника помните? У него, мерзавца, две семьи и любовница. Никаких денег не хватает. Кстати, это не Васёк-холуёк ментам звонил. Проверили уже…
– Паяльником? – Александр Петрович вспомнил лихие 90-е.
Шамиль закашлялся и предпочел не углубляться.
– Хочу уточнить одну важную вещь, Чисоев, – бывший классный руководитель стер улыбку с лица. – Не знаю, что ты там задумал… Имей в виду, ни в каких боевых операциях я участвовать не собираюсь. И тебе не советую. Взрывать ворота, крушить забор бульдозером – на это «Беркут» есть. А тебя, случись что, просто посадят. «Корочки» не помогут, не тот случай. Был бы ты, к примеру, министром…
Шамиль помрачнел, набычился:
– А если… Если брат и вправду резать станет? Человека резать?
– Тогда я сам позвоню в милицию.
Шамиль сверкнул темными глазами, привстал. Александр Петрович убрал подальше чашку, погрозил пальцем:
– Чи-со-ев!
Депутат и чемпион грузно рухнул на стул.
– Обо всем рассказал? – как ни в чем не бывало, поинтересовался учитель.
Ответа пришлось ждать долго, словно у доски, когда урок не выучен. Шамиль сопел, шмыгал носом, затем принялся тереть лоб, как Аладдин – волшебную лампу.
«Читал я, Сан Петрович! Честное слово! Два раза прочитал! Только ничего не понял. Плохо написано, наверное…»
Наконец ладонь оставила лоб в покое.
– Э-э-э, учитель! Вы прямо экстрасенс. Насквозь смотрите.
– Экстраскунс, – уточнил Александр Петрович. – Ты не тяни, сразу кайся!
Тр-р-р-ресь!
Мебель делали на совесть. Стул даже после попадания в стену умудрился уцелеть. Полюбовавшись его полетом, старик кивнул на образовавшуюся возле сахарницы бумагу – вчетверо сложенный лист формата А4.
– Можно посмотреть? Или ты сначала стол оприходуешь?
Шамиль зарычал, никого, однако, не испугав. Стулу было уже все равно, а бывший классный руководитель слыхал всякое. Привык!
– Смотрите, пожалуйста, – выдохнул Чисоев-старший, багровея. – Все равно скоро все узнают. Пословица у нас есть: беда одна не приходит, деток приносит.
Беда? Старик развернул бумагу. Так и есть, принтер постарался. Письмо? Нет, страничка из Фейсбука. Фейс-бук… Стало быть, мордокнижие.
…Чисоев Артур Рустамович. Ага!
– Брата страница, – глядя в темное окно, буркнул Шамиль. – Помните, Сан Петрович, я вам про самозванцев говорил? Они теперь не просто личные письма уважаемым людям пишут. Они, суки болтливые, эти письма в интернете выставляют. Извините…
Учитель кивнул:

– Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла —
Царевич я.

– Царевич-королевич, – шагнув к поверженному стулу, чемпион рывком поднял его и со стуком приземлил на все четыре ноги. – Я тоже, Сан Петрович, Пушкина вспомнил. «Сказку о Салтане». Родила царица в ночь… У вас хоть Димитрий: красивое имя, громкое. А тут Алик какой-то! У нас «аликами» алканавтов называли. Алик, пфе!..
Александр Петрович зацепил взглядом первые строчки:

«Меня зовут Оксана Демченко. Мы незнакомы. Точнее, я вас знаю, а вы обо мне никогда не слышали. В феврале умер мой отец. Я все собиралась вам написать и откладывала. Боялась. Вот, собралась. Мама не знает, что я пишу вам…» 

«Пришлите, пожалуйста, тысячу гривень. А лучше – долларов,» – мысленно продолжил опытный педагог, само собой, не подав и виду. Вспомнилась история с коллегой-химиком. Тот, в прошлом бравый артиллерист, несколько лет отбивался от самозваного фронтового потомства. Трое «деток» претендовали не только на жилплощадь, но и на алименты для лечения тяжких последствий сиротства. На свою беду химик был членом партии. «Персональное дело» стоило ему инфаркта и легкого заикания.

«Нашему сыну Алику полтора года. Если мы уедем на два-три месяца, его возьмет к себе бабушка. Мы еще не знаем, какая. Обе бабушки просто дерутся за внука. Третья фотография – его…» 

– Что тебя смутило, Шамиль? – Александр Петрович отложил бумагу в сторону. – В суд не подают, денег не требуют. Твой брат сам разберется.
– Не разберется, Сан Петрович! – простонал Чисоев-старший. – 1988-й год, Днепропетровск, Кубок профсоюзов. Второе место – Чисоев Артур. Первое – наша олимпийская надежда Чисоев Александр. Ваш, значит, тезка. Алик, понимаешь!..
– Кто? – ахнул старик.
– Сан Петрович, дорогой… Скажите, это заразное? Я что, от брата вирус подхватил?!
В глазах Шамиля плескался ужас:
– Ленинская национальная политика, да? Все нации, конечно, равны, но почему за сборную Украинской Советской республики выступает какой-то подозрительный Шамиль? Зачем – Шамиль? Сегодня Шамиль, завтра кто? Абрам? Нет, комсомолец Чисоев, мы мировой империализм дразнить не будем. Александр Чисоев – разве плохо? Искандер Зулькарнайн, покоривший оба рога Земли! Молодой, красивый, горячий! И с девушками удобно, да? Приехал в гостиницу на улице Карла Маркса, горничной подмигнул, фотографию подписал: «Люблю тебя вечно! А. Чисоев». А потом… Алик? Какой-такой Алик? Шамиль Рустамович, тут мимо Алик не пробегал? Вай, пробегал – внук мой, через двадцать пять лет…
Сел верхом на жалобно скрипнувший стул и подытожил:
– Жена узнает – убьет!

23:06 
…доставил на объект двух баранов… 

…Ночь, улица, фонарь, аптека. Считай, по классику, только вместо аптеки – заброшенный сельмаг. Двери забиты крест-накрест, и не досками, а ржавым железом. Зато крыльцо с фонарем в комплекте. Чем не место для полевого штаба? Даже мебель завезли.
– Куртку бы нормальную надели, Александр Петрович, – наставительно посоветовал многоуважаемый шкаф. – Прозябнете, а? Ваш-то куртячок дохлый…
Шкаф был солиден, седат и хмур. С таким не поспоришь – взглядом в землю впечатает. Предлагаемая же новая куртка была всем хороша: камуфляж с меховым воротником и сотней карманов. Учитель представил себя в подобном облачении…
– Обойдусь, – он зябко передернул плечами. – Я лучше чаю.
Шкаф шевельнул подбородком. Мебель помоложе, вынырнув из темноты, зашустрила, кинулась к термосу.
– …Не понял, повторите! Ага, зафиксировал.
Пауза.
– А номер? Вас понял, отбой!
Справа от крыльца обосновался блок связи, тоже шкаф, но размерами скромнее. В каждом кармане – по телефону, ноутбук у ноги, писклявая и мигающая мелочь при поясе.
– На объект проследовал грузовой автомобиль, – сообщил он голосом синоптика из телевизора. – Доставил двух баранов. Отбыл.
– Б-баранов? – гоготнул главный шкаф. – Так и сказали?
Мебель отозвалась бодрым хихиканьем.
– Настоящих баранов, – уточнил блок связи. – Которые для шашлыка.
Хихиканье сменилось завистливым вздохом. Александр Петрович хлебнул чаю и мысленно сделал очередную зарубку. Час назад на «объект» проследовала машина с городскими номерами. «Блок связи», перезвонив куда надо, уточнил: автомобиль записан на служащего ритуальной конторы «Факел», род занятий – каменотес. Не иначе, каменный нож привезли. Итак, что мы имеем? Минус Коля, плюс нож, плюс бараны. Неужели Артур одумался? Бараны у жертвенника – все-таки не труп с перерезанным горлом.
Не факт, не факт…
«Исаак, не зная, кого отец должен был принести в жертву, спросил его: «Отец мой!.. Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Вот ведь беда! Лезет и лезет в голову! Откуда? Библию в последний раз открывал хорошо если в прошлом году. Но ведь помню! Бытие, глава 22…
«Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца…»
Чай горчил. Бывший классный руководитель посетовал на собственную мягкотелость, вырвавшую его из привычного, устоявшегося бытия, из тихого мира лекарств, воспоминаний и приглушенной боли. Там, куда он попал, на людей наставляют оружие, обливают себя бензином, спорят с самим Творцом.
А ведь день еще не кончился!
Зло хмыкнув, Александр Петрович поднес руку к призраку – давно истлевшей синей кепке с длинным козырьком, сдвинул ее на ухо. Дрожишь, скелет? Ты еще не так задрожишь, когда узнаешь, куда я тебя поведу!
– Чай да чай! – ни к кому не обращаясь, вздохнул многоуважаемый шкаф. – Ешь вода, пей вода, шея наедай, да… По коньячку, Александр Петрович? А? У меня фляга в заначке…
– Шеф не одобрит, – пискнуло рядом.
Шкаф соизволил пояснить:
– Ради пьянства проклятого – не одобрит. И правильно, между прочим. Для профилактики – дело иное. Простудим мы товарища заслуженного учителя. Так что, капнуть граммульку?
Александр Петрович едва не выронил клюку. Сглотнул. Дожил, педагог! Уговаривать на коньяк – и кого? Еще бы лет пять назад… А уж десять!.. «Арарат», «Дагвино», «Три звездочки», «Пять звездочек», «Ангара», «Камю» из валютного магазина, «Курвуазье» на защите у однокурсника… А коктейли с коньяком? «Огни Москвы»! «Белый медведь»! «Русский флаг»!..
Были когда-то и мы крысаками!
– Спасибо, но я воздержусь… Какой у вас коньяк? Нет-нет, не говорите!
Хорошо, ночь скрыла предательский румянец.
– Шамиль Рустамович скоро обещался?
– Здесь я! – глухо ответила темнота.

23:17 
…не разрулишь – прости… 

– Знаете, Сан Петрович, как шулера поездные работают? Карты сдают, игру начинают, а потом по ходу правила меняют.
Во мраке депутат и чемпион походил уже не на сейф. Куда там сейфу! Гора – не гора, но утесу подстать.
– С практикой не знаком, – осторожно ответил учитель. – Слыхать приходилось. Кто правила поменял?
Совсем близко загудел мотор. Звук был серьезный. Не грузовик, но и не затрапезная легковушка.
– Мэнты! – разбойничьим басом сообщил Шамиль. – Наряд из города с каким-то майором-шмайором. Вы меня уму-разуму учите, а кто-то за нас всех решает. Меняет, понимаешь, правила…
Выдохнул – тяжело, с хрипом:
– С майором Дорфман приехал, секретарь горсовета. Я – простой депутат, а он – очень не простой. Большой человек, со связями. Он мне сейчас так сказал: «Уважаю я тебя, Шамиль! Поэтому даю тебе час, чтобы ты с братом все ваше говно разрулил. Не разрулишь – прости, я уж своими методами. У меня тоже братья есть. На хера мне твои проблемы?»
Извиниться за грубость Шамиль забыл. Или решил, что мат большого человека Дорфмана извинений не требует.
– Такие вот дела. Понимаете, Сан Петрович?
– Нет, – честно признался старик. – Но это и не нужно. Чего мы здесь стоим, Чисоев? Вперед!

23:25 
…или изрек запретное… 

Шагалось быстро, легко. Клюка мешала, путалась в ногах – не глядя, он швырнул глупую палку на самое дно хлебного моря, расступившегося в обе стороны, открывшего дорогу из рабства. Солнце припекало, жгло синюю ткань кепки. Серая пыль занавесом стояла на пути.
Сверху, из глубины небес, он казался точкой: бесцветной, почти неподвижной. Слишком длинна была дорога, слишком широким казалось поле. Но всякий путь однажды кончается, особенно если идти, никуда не сворачивая и без остановок.
– ТЫ ВСТАЛ И ПОШЕЛ. СДЕЛАЙ ЖЕ, ЧТО ВЕЛЕНО!
Точка в центре желтой нивы на миг замерла. Не иначе, гордец в кепке показал Небу язык. Или кулаком погрозил. Или изрек запретное. Или все вместе.
Люди-человеки, как же вы предсказуемы!..
Беги, обезьянка!

23:31 
…в ритуальных, понимаешь, целях… 

Дневной мент-полковник был толст. Ночной майор походил на жердь, на швабру, наряженную в мундир. Зато голосистый, хоть в хор Пятницкого бери.
– Артур Рустамович! Сегодня, в ходе оперативного мероприятия, сотрудниками «Беркута» на вашем дачном участке был замечен гражданин Пашин Валентин Иванович, что зафиксировано в протоколе…
За забором молчали. Майора это совершенно не смущало.
– Мы получили сведения, что гражданин Пашин удерживается вами насильно. Более того, ему угрожает опасность…
– Друг у него есть, у художника, – гулко шепнул Шамиль. – А у друга брат – советник губернатора. Позвонили, сказали: резать лысого будут. В ритуальных, понимаешь, целях…
– Предлагаю недоразумение разрешить. Сейчас вы отпустите гражданина Пашина, а все прочее будет зависеть от его показаний.
Молчание.
Жердь качнулась к Чисоеву-старшему:
– Попробуйте вы, Шамиль Рустамович. Если и вас не пустят, буду решать вопрос радикально.
Депутат и чемпион шагнул к калитке. Внезапно ночь пахнула бензином. Бесформенная тень, похожая на пятно, вставшее ребром, заступила путь:
– Видкрыють! Видкрыють зараз!
Тень плясала, требовала:
– Тилькы пэрэвэртня не беры! Без нёго разбэрэмося!..
Александр Петрович улыбнулся:
– Я на твою должность не претендую, Коля. Кстати, – в глазах старика сиял отсвет спелых колосьев, – когда в следующий раз станешь в милицию звонить, чужим именем не прикрывайся. Скверно это. И люди могут ни за что пострадать.
В ответ зашипели: тихо, но выразительно.
Тем временем Чисоев-старший уже стоял у ворот. Костяшки пальцев сухо ударили в металл:
– Эй! Это я, Шамиль! Не время показывать характер, брат! Мне не откроешь, ворота взорвут. О себе не думаешь, об отце вспомни. Род наш вспомни! Разве Чисоевы разбойники? Убийцы? Магiарулаз кидаго кiудиязул хiурмат гьабулаан! Или ты уже не аварец?
– Цодагьалъ лъалхъе, – откликнулась темнота. – Заходи, брат.
Калитка открылась без скрипа, словно ночь растворила металл.

23:40 
…и баран жив-здоров… 

– Вы, Александр Петрович, прямо Красная армия из «Мальчиша Кибальчиша», – художник поморщился, растирая запястье. – Хреново, знаете ли, когда проводами вяжут.
Он оглянулся, скользнул взглядом по бревну – вкопанному на треть, еле заметному в густом мраке.
– Кстати, будет возможность, полюбуйтесь. Один в один рожа получилась. Громовержец Бечед, чтоб он пропал! Хоть сейчас в Эрмитаж… Нет, заявление писать не стану. Почему? Из пошлых меркантильных соображений. Заплатили отменно, а под суд наш горный орел все равно не попадет. Откупится – и меня вспомнит.
Одернул мятую штормовку, наклонился к самому уху:
– В сарае у них парень связанный, охранник. Меня-то освободить обещали, как все кончится, а его, Васю, чуть ли не съесть собираются. Блин, народные обычаи!
Во двор пустили троих – старшего Чисоева, учителя и майора. Коля-псих, просочившись непрошенным, со всех ног устремился к валуну, утонувшему во тьме. Взвизгнул отчаянно, вернулся, врезал пяткой по равнодушному бревну:
– Идолы! Кумиры! Горе вам, гришныкы!
Психа трясло:
– Зныщыть, спалыть! Инакше вас пэрэвэртэнь визьме!
– Что делать будем, Сан Петрович? – Шамиль не слушал Колю. Стоял растерянный, поникший. – С ментами я договорился, уедут. Если, конечно, уважаемый Валентин Иванович…
Лысый художник, фыркнув, отвернулся.
– Эх, нехорошо вышло, совсем нехорошо. Но, вроде, не пострадал никто, да? Все живые, все здоровые…
Из темноты донеслось возмущенное «бе-е-е-е!».
– И баран жив-здоров. Уходим, Сан Петрович, дорогой?
Учитель глянул вверх, в синюю бездну неба. Напоролся на солнечный луч, зажмурился. Бывает так, что ночью солнце видишь. Когда старый, всякое бывает.
«Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца…»
– Позови брата, Шамиль.

С высоты идол-кумир казался вкопанной в землю спичкой. Жертвенник-валун походил на стертую пемзу. Люди же, едва заметные, оставались самими собой – упрямыми, своевольными грешниками. Таких ничего не стоит раздавить, вмять в сухую землю, смешать кровь с пылью.
Убедить – труднее.

23:45 
…задание, признаюсь, мерзкое… 

– Я отниму у вас не слишком много времени, Артур Рустамович…
Лица человека, стоявшего перед ним, учитель не видел – в глазах плескалась синева. Синева и золотое солнце. Зато он слышал дыхание: хриплое, больное. А еще – стук собственного сердца.
– Мне поручено передать вам следующее. Вы недовольны тем, как с вами поступили. Это ваше право – быть недовольным. Вы обвинили во всем Творца и решили оставить Его. Это тоже ваше право. Свободу воли никто не в силах отменить. Но вы должны учесть ряд обстоятельств…
Чужое дыхание загустело, стало чаще. Сердце отозвалось дальним эхом боли.
– Ваша задумка с идолом и жертвой может не иметь никаких последствий – если, конечно, дело ограничится бараном. Над вами посмеются, и все. Но может быть иначе: накажут вас, и многих вокруг вас. Как именно, нам знать не дано. Поверьте, Чернобыль разверзся не только из-за технической ошибки…
– Гришныкы! Гришныкы! – ударило в спину. – И мисто покараю, и людэй, и худобу йих…
– Вероятность указать не возьмусь, но она есть. Поэтому я уполномочен…
– Пэрэвэртэнь! Пэрэвэртэнь!..
– …официально обличить вас перед людьми и… И не только перед людьми. Таков Закон. Обличенного неизбежно – и без промедления! – отдают под суд со всеми, как говорится, вытекающими. Задание, признаюсь, мерзкое, но и выбор невелик. Один грешник – или множество невинных.
Сердце зажали в тиски. Синева надвинулась, плеснула в горло.
– Но… Я не буду этого делать, Артур Рустамович. Не буду вас ни обвинять, ни обличать. Полагаю, вы и сами разберетесь. А прежде чем обвинить Творца, подумайте, нет ли причин для Его гнева?
Небесная твердь рухнула. Синева стала чернью.

– …ГОРЕ ТЕБЕ, РАБ МЯТЕЖНЫЙ, НЕПОКОРНЫЙ! ИЛИ НЕ ВЕДАЕШЬ, СКОЛЬ РЕВНИВ Я И ГНЕВЕН?
Слова грозой неслись с высоты и пропадали впустую. Лежа в пыли, посреди летнего проселка, парень в синей кепке не слышал – и не мог услышать.
– СОКРУШУ ПЛОТЬ ТВОЮ, ИЗМЕЛЬЧУ КОСТИ ТВОИ…
Белые губы улыбались. Казалось, спящий наконец-то увидел хороший сон.
Наверху замолчали. Вскоре прозвучало:
– ЭЙ, ТЫ КУДА? ОТ МЕНЯ ЛИ УЙТИ ДЕРЗАЕШЬ?
Послышались шаги. Кто-то мерял ногами проселок. Ступал тяжело, уверенно. Подошел к лежащему, склонился.
…Белый медицинский халат. Шапочка тоже белая.
– Ох, мени ци гришныкы! Мало мени одного, щэ й цым займатыся!..

23:51 
…тебе, скотине, дар пророка дан… 

– …куда же ты полез, дурной оборотень?
От склянки несло ядреной химией. От хмурой Колиной физиономии – перегаром. Александр Петрович закашлялся, попытался сесть. Рядом, равнодушные к старому учителю, стояли братья Чисоевы. Слева – Артур, справа – Шамиль. Во тьме они казались близнецами.
– Вот! – довольно подытожил псих, пряча захватанный пальцами флакончик. – Не помрешь, еще побегаешь.
Выпрямился, подмигнул со значением:
– Уйти думал, Сашуня? И не надейся. Если понадобится, из Шеола вытащу. По полной ответишь, оборотень!
Учитель вздрогнул. «Сашуней» он был лет семьдесят тому. Но даже не это главное. Голос! Куда подевался контуженный псих с его дурной малороссийщиной?
Странное дело, Чисоевы как будто не заметили.
– Не слышат, – скверно ухмыльнувшись, подтвердил Коля. – Это, Сашуня, наше с тобой дело. Точнее, мое. Я работаю, а ты мне мешаешь. Спросишь, почему оборотень? Потому что чужую шкуру ты надел, агнцем невинным притворился. А еще – потому что предатель. Я сразу почуял, как тебя увидел. Кого обмануть замыслил? Тебе, скотине, дар пророка дан, частица всевиденья, а ты только шкодить горазд. Ничего, с Артурчиком решу, тобой займусь. Надеюсь, не откажут.
Оскалился, отступил на шаг:
– Ну, от! Тэ, що дохтур пропысав.
Светлый, ласковый взгляд идиота…

23:53 
…это и есть мой грех, брат… 

– Ничего, – Александр Петрович отстранил могучую длань Шамиля. – Все в порядке. Переволновался, наверное.
Чисоевы переглянулись.
– Все из-за тебя, – буркнул Шамиль. – Старый человек, уважаемый человек! Идемте отсюда, Сан Петрович. Правильно вы сказали, пусть теперь Артур думает. Не маленький он, сообразит.
– Не уходи, брат!
Артур опустил голову, вдохнул поглубже:
– Не уходи, послушай. И вы все слушайте! Меня, Чисоева, слушайте!..
Громом ударил голос. Легким шелестом ответило эхо.
– Спросили меня о грехах моих. О том, за что Он на меня прогневался. Не тайна это, сразу понял, сразу догадался. Потому и взбесился, как пес!
Выгнулся дугой, уставился в черный зенит:
– Слышишь, да? Видишь, да? Много грехов у Артура Чисоева. Какой мужчина без греха? Но это пустые грехи, легкие. Как я Чисоевым стал? Железным Артуром? У одного – родичи, у другого – золото в кубышке. А у меня что? Спорт был, слава была, титул чемпионский был. У тебя, брат, таких титулов много, не сосчитаешь. А у меня – один, да и тот краденый.
Дрожа всем телом, Артур отвернулся от неба. Посмотрел брату в глаза:
– Турнир помнишь? Памяти отца, памяти Рустама Чисоева? Всех я победил, всех заломал. Если бы не турнир, не пошел бы я дальше, не стал бы Железным. Какая река у Цезаря была, Александр Петрович?
– Рубикон, – еле слышно ответил старик.
– Вот! Турнир памяти отца – мой Рубикон, как у римского Цезаря.
У Шамиля отвисла челюсть:
– О чем ты, брат? Твоя победа, чистая победа. Назаренку заломал, Зайца заломал, красиво заломал. Честно победил! Это я слабину дал, коньяка, дурак, выпил. Сам виноват, вместе пили…
Артур застонал:
– Нет! Я, тварь поганая, чай пил, понимаешь? Чай! Тебе улыбался, коньяку подливал, брата старшего спаивал. О тебе думал? Об отце покойном? Нет! О том, чтобы первым стать, думал. Хотел из-за твоей спины выйти, обогнать, Чисоевым Первым назваться!..
Закаменел лицом, на колени опустился.
Дрогнула твердь…
– Это и есть мой грех, брат. За него и карают, меня – и всех моих, до последнего колена. Простить не прошу, не простится такое. Но ты знай, брат. И все пусть знают. Все!
Тихо, очень тихо…
Ночь.
Чисоев-старший закусил губу, скривился, как от боли:
– Брат!..
– Минуточку! – плетью ударил чужой голос.
Ночь плеснула огнем.

23:56 
…увы, поздно… 

…Идол горел – толстая обугленная спичка. Горел и камень-валун, хотя камням гореть не положено. Горела земля у его подножия, превращаясь в обугленную плешь.
– Вот так-то лучше. «Кумиры богов их сожгите огнем». Как верно уточнил уважаемый Александр Петрович, Второзаконие, глава 7.
Ватник тоже сгорел вместе с кедами и кепкой без козырька. На том, кто стоял посреди двора, белым огнем светился длиннополый плащ, похожий на халат санитара. На голове – сгусток пламени, пылающая шапочка. Из-под нее выбивалась грива волос: светлых с черными, крашеными «перьями».
– Кто не должен видеть, да не увидит. Кто допущен, пусть подойдет ближе.
Первым шагнул учитель, за ним Шамиль.
– Я сказал!
Артур остался недвижим. Скрестил руки на груди…
Пламенный санитар расхохотался:
– Каешься, Артурчик? Мун кватiана, дорогой! Поздно, поздно! У тебя было не семь, а трижды по семь лет. А ты, красавец, о чем думал? О деньгах? О бабах? Значит, теперь очередь думать мне!..
– Не надо! Стой!
Шамиль сверкнул глазами:
– Не знаю, кто ты, но скажу…
Вновь хлестнула плеть-смех.
– Не знаешь? Ой, Шамиль, ой, насмешил! Конечно, не знаешь. А вот я знаю тебя с зачатия. Первый раз выручил тебя на трехмесячном сроке, когда у твоей матушки чуть не случился выкидыш. Последний раз сейчас – убедил майора не лезть на рожон. Не благодари, это моя работа.
Тряхнул гривой, качнулся к стоящему на коленях Артуру:
– Редкая ты дрянь, Артурчик. Думаешь, почему я тебя еще не прикончил? Жену твою, дочь, внука? Все впереди, грешничек! И не вини меня, себя вини. Я-то в своем праве. Александр Петрович, вы у нас сегодня пророк. Подтвердите!
Бывший классный руководитель мотнул головой:
– Не по адресу. В пророки не записывался, извините. Впрочем, если вы имеете в виду 32-ю главу книги Бытия…
– Бинго!
Пальцы сухо щелкнули, рассыпав веер мелких искр.
– «И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари…»
– Эй! – суровым голосом воззвал Шамиль. – Замолчи! Не богохульствуй! Пророк Якуб, мир ему, не боролся с Ним!
– С Ним?
Пламенный санитар внезапно стал серьезным:
– С Творцом, естественно, нет. Это невозможно, так сказать, по определению. С тем же, кто Его представляет, исполняет волю Его…
Александр Петрович кивнул:
– Есть толкование. Иаков боролся с ангелом-хранителем брата своего Исава, которого обманул – и вновь собирался обмануть.
– Спасибо, любезный пророк. Ну что, разобрались? Александр Петрович здорово превысил свои полномочия, но грешника ему не защитить. Такая вот, граждане, загогулина.
– Погоди! – заспешил Шамиль. – Не трогай брата, не сержусь я на него. Я что, маленький был? Не знал, что такое коньяк-шманьяк? Он наливал, но пил-то я!
Белый огонь вспыхнул ярче:
– Не проси, Шамиль. Меня, твоего спутника, за чужих просить – пустое дело. Я дал Артурчику срок: долгий, целую жизнь. Если бы он подошел к тебе, повинился, а ты бы простил, обнял…
– Я прощаю! Я обниму!..
– Шамиль! – выдохнул Александр Петрович. – Иди к брату, быстро!
Сноп искр – резкий взмах руки. Чисоев-старший замер. Полуоткрытый рот, струйка слюны течет на подбородок. Застывший, как у мертвеца, взгляд.
– Хороший совет, Александр Петрович. Но, увы, поздно.
– Не поздно!
Артур Чисоев поднялся с колен. Расстегнул ворот рубашки, шагнул вперед, грудью на белый огонь:
– Не поздно. Я иду к тебе, брат!

3. АРТУР ЧИСОЕВ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

00:01 
…ты что, каменный?.. 

Рука соскользнула. Пот? Ерунда! Потных Артур Чисоев хватал и бросал на раз – привык за годы тренировок. Старая привычка никуда не делась. Но крашеного медбрата словно натерли маслом. Твердый, горячий, гладкий – не уцепиться.
Медбрат, подумал Артур. Нет-брат.
Недобрат.
Сгинул плащ, похожий на халат. Противник был в борцовском трико, красном, как язык пламени. Артур тоже был в трико: темно-синем. Он не удивился: некогда. Трико? Арена? Все правильно. Артур шел к брату, а медбрат стоял на пути.
Такие дела.
Рывком медбрат сократил дистанцию: сбивая руки, проходя вплотную. Артур вывернулся чудом. Нырнул, скользнул за спину, но медбрат, гори он огнем, оказался на диво проворен. Борцы замерли: каждый, сильно наклонившись вперед, успел обхватить соперника за шею, вцепился мертвой хваткой. Теперь свободные руки борцов плели сложную силовую вязь, пытаясь выиграть второй захват – беспощадный, единственно верный.
Вокруг гигантской чашей распахнулся многотысячный стадион.

…первые секунды поединка. Они вскрывают знание о сопернике, как консервный нож – банку. Чтобы рассказать о себе, соперник должен сопротивляться. Самые страшные, самые опасные – те, кто не сопротивляется. Ты делаешь все, что хочешь, пьянея от безнаказанности. Все! До последней, убийственной секунды, когда понимаешь: вот, ты подписал себе приговор, и обжалованию он не подлежит.
Поясница. Колени.
Плечи. Локти. Живот.
Скорость и резкость. Сила и реакция.
Мышцы и связки. Суставы и сухожилия.
Тело дралось, как солдат в рукопашной. Тело знало, что смертно, уязвимо; плевать оно хотело на это подлое, предательское знание. Ничего не болело. Все служило верой и правдой.
Захват!
Захват, вход, бросок – настоящий, амплитудный, на пять баллов. Без разведки, нахрапом. Такое удавалось, и не раз, особенно с наглецами, любящими форс. Этот из позёров, может попасться.
Захват!..
Ты что, каменный?

00:02 
…почему ты не застрелился, Артурчик?.. 

На трибунах взрёвывала толпа.
Зрители приветствовали каждую удачу медбрата – и разочарованно смолкали, когда Чисоеву удавалось выйти сухим из воды. Вопли мало смущали Артура. Его мучило другое: от соперника резко пахло коньяком. Голова шла кругом, и Чисоев не сразу обратил внимание на главное нарушение правил.
Судьи на арене не было.
Скользкий удав с пятизубой пастью извернулся, нырнул подмышку. Обвил, обхватил. Чужое плечо ударило в грудь, ниже ключицы. Не соскочить, понял Артур. Он пошел навстречу: легко, покоряясь чужой силе. В последний миг, уже отрываясь от земли, толкнулся ногами – увлекая медбрата за собой, скручиваясь с ним в единый клубок, ком мышц и ярости.
Чаша стадиона завертелась, слилась в разноцветный калейдоскоп. Цвета были блеклые, как в старых советских фильмах, снятых на пленке Шосткинского ПО «Свема». В смазанной круговерти, окнами во вчерашний день, выделялись резко обозначенные, знакомые лица. Вика. Ксюха. Маленький Вовка. Александр Петрович. Девочка Таня с огромным букетом.
Единственные, кто не кричал, подбадривая медбрата.
В проходе меж секторами, в пяти шагах от арены, замерла бронзовая статуя. Позади нее горячий ветер вздымал пыль, гонял по ступенькам шуршащий мусор: конфетные фантики, обертки от мороженого, билеты. У Артура слезились глаза. Он никак не мог рассмотреть: кто стоит в проходе? Отец? Брат? Бронза, припорошенная пылью?
Камень загораживал дорогу.
Камень, от которого несло коньяком.

…камень.
Памятный валун, сгоревший там, во дворе, за спиной, сведенной от напряжения в крутые узлы; восставший из пепла. Под руками, в захвате, плечом в плечо – камень, камень, камень.
И шепот – гулкий, эхом бьющий в виски:
– Почему ты не застрелился, Артурчик?
Это не борьба. Это работа каменотеса. Грузчика. Древнего, мать его, грека, о котором рассказывал школьникам Александр Петрович. Грек катил камень в гору: день за днем, вечность за вечностью, зная, что ноша сорвется обратно, что придется спускаться и начинать все сначала.
Греку повезло: его камень молчал.
– Почему ты не застрелился? Боишься пули? Тогда удавись в сарае. Тут есть подходящий. И веревка имеется, крепкая, нейлоновая. Я еще утром подбросил…
Не слушать. Отрешиться, как от утробного воя трибун. Запретить чужому бормотанию иглой прошивать мозг. Отключить память. Погасить бешенство.
Ломать! Ломать!..
– Почему ты не покончил с собой, Артурчик? Ада боишься? Он тебе обеспечен: хоть так, хоть так. Чего ты ждешь? Хочешь уйти в компании? Завтра умрет твоя дочь. Задушит сына, выбросится из окна…
Пальцы скользят по камню. Ищут трещинки, сколы. Зацепиться бы! Он-то думал бороться с человеком, обычным крепким парнем, широкоплечим, с мощной шеей…
– У нее девятый этаж, верно? Спаси ее от ада, умри сам!
Артур закусил губу, плеснул силой в налившиеся сталью руки.
Ломать!..

00:03 
…ты же мужчина!.. 

Медбрат всей тушей навалился сверху. Прижал к ковру – к земле, к раскаленному песку пустыни, скрипящему на зубах:
– Почему?!
Камень обрушился с боков, сомкнулся, сдавил. Хлестнул серой кипенью:
– Ад! Ад для самоубийц!
Сбилось дыхание. Желтизна разлилась под веками. Сейчас перевернет, понял Артур. На лопатки, вбивая в ковер, гася сознание. Взгляд скользнул поверх чужого плеча, мимо камня – на бронзу. Шамиль, увидел он. Шамиль… Прижизненный памятник чемпиону Чисоеву, Шамиль стоял без движения, с живыми, налитыми болью глазами.
– Вечные муки! Возьми их себе, ты же мужчина!..
Артур зарычал. Ответ клокотал в глотке, отказываясь превращаться в слова. Натянулись, готовы лопнуть, мышцы и сухожилия. Кости едва не вывернулись из суставов. Плотный коньячный дух, казалось, пропитал воздух. Борцы, зрители, стены – все потело коньяком.
– Брат! Ломай его!
Крик вспорол гул стадиона с хрустом, как нож – спелый арбуз.
– Ломай!
Бронза осталась бронзой. Она сдерживала сопротивление тела, не давая Шамилю кинуться на арену, но с голосом бронза не справилась. Артур видел, как напряглись жилы на шее Шамиля, как раскрылся рот – и по серым губам побежали тонкие, кровоточащие трещины.
– Ломай, да! Ты же мужчина!
Бушевали трибуны, приветствуя медбрата. Бешеный водоворот затягивал на дно. Единственная точка покоя в кипящей воронке – бездвижный, кричащий Шамиль.
Точка покоя.
Точка опоры.
Артур стиснул зубы. Выгнулся, опасно подворачивая правый локоть. В плечевом суставе хрустнуло. Медбрат без труда вернул преимущество, но Артур успел подогнуть ногу, уперся коленом в каменный живот. Сейчас, подумал он. Сейчас…
Паук-многоножка боком пошел по арене.
– Ломай, брат! Сделай его!
Стадион замолчал. В густой, душной тишине Шамилю вторили новые голоса. Женщины, ребенок, старик:
– Ломай!
– Почему ты не застрелился? – прохрипел медбрат.
Тиски из гранита. Вопль измученной плоти.
– Почему?
Надо было бросать сразу. Через себя, как он и собирался. Артур промедлил долю секунды, жалкое мгновение. Теперь было поздно.
– Почему?
Бедро пронзила боль: черная, страшная. Перед глазами распахнулась ночь. В ней вспыхивали колючие звезды.
– Почему?!

00:04 
…раз ты просишь… 

В ночи под звездами Артур улыбнулся медбрату. Ты сломал мне бедро? Радуйся. Но сейчас у тебя заняты руки. Переворот, всем телом, с упором на здоровую ногу. Бедро взорвалось адской болью, когда Артур оказался сверху. Лопатки соперника впечатались в ковер.
– Держи, брат! Не отпускай!
– Не отпущу, – согласился Артур.
Или только подумал?
Лицо медбрата побагровело. Артур не душил его. Знал: удушающие – запрещены. Пусть на этом стадионе пахнет коньяком, пусть нет судьи – правила есть правила. Он просто держал, обхватив соперника, сдавив подреберья ногами, сломанной и здоровой, не давая как следует вдохнуть.
– Почему?!
Артур держал. Молчал.
– Почему?..
И еле слышно, задыхаясь:
– Отпусти меня…
– Хорошо, – согласился Артур. – Раз ты просишь.

01:01 
…дети выросли… 

– ГОРЕ ТЕБЕ, РАБ НЕПОКОРНЫЙ, ЖЕСТОКОВЫЙНЫЙ!..
Золото хлебного поля – от горизонта до горизонта. Пыль узкого проселка. Звон летнего зноя.
– ИСТИННО ГОВОРЮ: ПРОКЛЯНЕШЬ ЧАС РОЖДЕНИЯ СВОЕГО!..
По проселку идут трое. Шагают, не торопясь, но и не мешкая: парень в джинсовом костюме и кепке с длинным козырьком, широкоплечий подросток в школьной форме (плоские желтые пуговицы, уродливый воротник) – и мальчишка лет семи: темноволосый, гибкий, черноглазый.
– ВЗЯЛ ТЫ НА СВОИ РАМЕНА БРЕМЯ ТЯЖКОЕ! НЕ УНЕСТИ ДАЛЕКО!..
Парень и подросток ведут беседу. Говорят спокойно, не повышая голоса. Мальчишке скучно. Он то и дело срывается на быстрый шаг, обгоняет, нетерпеливо оборачивается.
А из глубин бирюзового омута гремит:
– ОТНЫНЕ ИХ ГРЕХ ТВОИМ ГРЕХОМ БУДЕТ…
Подросток и мальчик ничего не слышат. Парень в кепке слышит, но пропускает мимо ушей. Так его ученики, бывает, на уроке слушают выговор строгого учителя. Гремит? Пусть себе гремит.
– ЗА ГРЕХИ ИХ НА СУДЕ ОТВЕТ ДАШЬ…
– А что там, за полем, Сан Петрович? – подросток машет рукой вдаль. Рука бугрится мускулами: грузчику впору. – Очень узнать хочется, да.
Парень щелкает пальцами по козырьку кепки:
– Не спеши, Чисоев. Поле еще перейти надо. Видишь, какое большое, шагать и шагать! А что там… Не знаю.
– Вы? – сомневается подросток. – Не знаете?
– Я не знаю. Ты даже не представляешь, Чисоев, сколько я не знаю!
Он смеется:
– Поглядим, авось не испугаемся!
Услышав последние слова, мальчишка подпрыгивает от возмущения:
– А я не боюсь! Мы с братом никого не боимся!
Парень подмигивает хвастуну:
– Завидую тебе, Артур. Лично я много чего боюсь. Дантиста, например. Боюсь, а иду…
– ГОРДЫНЯ! – гремит сверху. – ИСТИННО ГОВОРЮ ТЕБЕ…
Что именно, остается загадкой. Гром рассыпается мелким кашлем:
– ЭЙ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ЗНАЕШЬ, НЕ СЛИШКОМ ВЕЖЛИВО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ…
– Сан Петрович! – подросток с удивлением запрокидывает голову. – Там, наверху! Гроза, что ли?
– НЕ ХОЧЕШЬ ПУГАТЬ ДЕТЕЙ, ТАК ХОТЬ РУКОЙ ПОМАШИ…
Парень ловит зрачками густую синеву:
– Слышу, Шамиль. Наверное, самолет. Звуковой барьер переходит… Перегрузки, жуткое дело!
Он срывает с головы кепку, машет, рассекая горячий воздух:
– Счастливого полета!
Хлопает спутника по плечу:
– Трудная у него служба. Иногда задумаешься, и оторопь берет. В небе еще ничего, а как вниз поглядишь!..

* * *

– Эй! Ты меня слышишь?
Александр Петрович не слишком надеялся на ответ. Сон есть сон, здесь свои законы. Улыбался, глядел сверху, из синей бездны небес – на хлебное поле. С высоты прожитых лет – на себя давнего, молодого разлива. Это свойственно возрасту: разговаривать с самим собой. Иные считают такое мудростью. Иные – маразмом.
– Знаешь, не слишком вежливо с твоей стороны…
И с моей, решил он, тоже. Прыгай, обезьянка! Сколько раз Александр Петрович повторял в мыслях эти слова, глядя на школьников, разыгравшихся к концу большой перемены. Без насмешки, без желания обидеть – от всей души завидуя умению прыгать, забыв о контрольной по географии, о том, что Волга впадает в Каспийское море, и скачи теннисным мячиком или лежи пластом, а впадает, и баста.
– Не хочешь пугать детей, так хоть рукой помаши!
В ответ кепка рассекла звенящий зной:
– Счастливого полета!
Спасибо, подумал старик. И тебе, приятель, скатертью дорога. Смеясь, Александр Петрович отвернулся от земли, от спелой, сыплющей зерном нивы. Запрокинул голову, глядя вверх, выше неба. Над синей бездной, где он, не смущаясь годами и сединами, плыл, как мальчишка – в сельском пруду, вставал могучий купол. Округлая твердь из металла. В полировке, словно в оконном, залитом дождем стекле, сквозила тень: кажется, город.
Кажется, золотой.
– Трудная служба, – сказал старик. – Очень. Понимаю, чего там. Извини, если что не так. Дети выросли…

********************************************

Девять дней

Виденья дней, как будто бы не бывших,
Встают, как сказка, в зеркале мечты,
И слышен гул приливов отступивших.

А в небесах, в провалах пустоты,
Светло горят закатным блеском тучи —
Светлее, чем осенние листы.

Константин Бальмонт, «Терцины»

День первый

В последний час! Новости! Сенсации! 
Знаменитая балерина упала с телевышки!
Учёные в ступоре: на Марсе нашли железную дорогу!
Трагически погиб двухголовый человек! Весь мир рыдает!
Лучшая попа планеты снова засветилась на пляже!
Призраки из прошлого ворвались в наш город!

13:05
…не фиксирует… 

Первым, кто заметил синюю прореху в небесах, была девочка лет пяти. Всем прочим было не до чудес – спешили, глядя в спины идущих впереди или просто под ноги. День в разгаре, людная площадь, выход из метро.
Сентябрь, начало осени. Пасмурно, ночью шел дождь, к утру перестал. Но тучи по-прежнему висели над ничего не подозревающим городом.
– Папа! Папа! Там!..
Точнее девочка выразиться не смогла, зато чувствительно дернула за руку. Папа, серьезного вида очкарик при портфеле, остановился, взглянул.
– А что там? Хм-м, действительно…
Поставил портфель на асфальт, без всякой нужды поправил окуляры. Огляделся по сторонам, затем, спохватившись, крепче взял дочь за руку.
– Стой на месте, ближе не подходи. Мало ли?
В двух шагах от них клубился серый туман – ровный четырехугольник, от зенита до тверди, истоптанной тысячами ног. Более всего он походил на огромный экран, врезанный прямо в пространство площади. Занавес колыхался, готовый вот-вот открыться.
– Во дают! Гля! В натуре, гля!..
Подлетела стайка торопливых подростков. Остановилась супружеская пара. Замер навытяжку молоденький лейтенант в новой форме. Еще, еще…
– Щас рванет, – предположил гражданин похмельного вида.
Никого он этим не испугал. Толпа выросла, у многих в руках появились мобильные телефоны. Кто-то достал удачно взятый с собой фотоаппарат.
– Двигается, двигается!
Владелец фотоаппарата с удовлетворением кивнул, прильнул к видоискателю. Серый занавес и впрямь двигался. Клочья тумана забурлили, истончились, уменьшаясь в размерах. Сквозь марево прорвалась острая игла – луч солнца.
– Это кино? – требовательно спросила девочка. Она глядела снизу вверх на всезнающего папу. – Три-Дэ?
Папа снял в затруднении очки. Он изо всех сил старался перевести с научного на общепонятный выражение «необъяснимый оптический феномен». Жаль, не успел.
– Ух, ты-ы-ы!..
Толпа выдохнула разом, словно по команде дирижера-невидимки.
Занавес исчез, уступая место дню, заполненному ярким осенним светом. Рассеялись тучи, дав простор бездонной синеве. Открылась брусчатка – ровная, чистая. Знакомые дома на другом конце площади…
…незнакомые.
Кто-то самый смелый бросился за срез экрана. Сгинул, чтобы появиться вновь через пять секунд. Грустно констатировал:
– А там – ничего! Кино это, мужики!
– Три-Дэ! – обрадовалась девочка. – Реклама, да?
Всезнайка-папа промедлил с ответом, выбирая узким оком мобильника подходящий ракурс. Нажал на кнопку – раз, другой.
– Природное явление, – рассудил он. – Вроде миража в пустыне. Помнишь, я тебе рассказывал?
– То пустыня, – возразила дочь. – А это город.
За гигантским экраном был город – родной для большинства собравшихся. И была площадь, тоже родная, привычная. Правда, асфальт сменился тесаным камнем. Здания потеряли верхние этажи. Справа, уходя за срез, блеснуло золото высокого купола.
– Николаевский собор, – прокомментировал старик в плаще. – Его в двадцатые снесли. Это ж какой там год?
Лохматый юнец подпрыгнул от возбуждения:
– Провал во времени! Опять, значит, коллайдер включили!
Вперед протиснулась съемочная группа: тощая девица и мрачный богатырь с треногой на плече. Железные ноги впечатались в асфальт. Девица поднесла к губам микрофон, посуровела, готовясь произнести первую фразу…
– Люди! – вмешался нервный баритон. – Смотрите, там же люди!
Репортер-девица проглотила казенные слова, закашлялась. Еще миг назад пустая, брусчатка преобразилась. Заполненная народом площадь, трамвайная остановка, густая толпа у самого края…
Лица, лица, лица. Беззвучно шевелятся губы. Женщины в шляпках, в платьях забытого фасона. Мужчины в сюртуках и поддевках. Военные в форме с золотыми погонами. Фотограф с огромным аппаратом на деревянной треноге. Тяжелый пушечный броневик на заднем плане. На башне надпись свежей краской: «Полковникъ Безмолитвенный». Двое спешенных бородачей-казаков с конями в поводу. Темные лошадиные глаза косили с недоверием. Девушка в гимназической форме – букет осенних астр, альбом для рисования.
– Эй, предки! – воззвали из нынешней толпы. – Вы чего?
Ответа на нелепый вопрос, само собой, не последовало. Но кто-то сообразительный уже набивал текст на планшете. Протиснулся вперед, развернул гаджет перед населением иной стороны. Его примеру последовали другие: не с планшетами, так с листками бумаги.
– Если кино, то очень постарались, – мрачный богатырь оторвался от глазка видоискателя. – Снимать будем?
Репортер-девица расцеловалась с микрофоном.
– Десятое сентября! – громко сообщил владелец планшета. – День в день! Только год – 1919-й…
Человек за экраном спрятал большой английский блокнот. Что-то беззвучно сказал, обращаясь к обступившим его людям. И, словно в ответ, послышалось раздраженное: «Ч-ч-черт!» Фотограф сунул аппарат в черный кожаный чехол, обернулся к соседу, снимавшему чудо на мобильник:
– Зря стараетесь. Не фиксирует.
Тот вначале не понял.

13:31
…второй вариант возможен… 

Милиция, а затем и «Беркут», появившись словно из-под земли, навели порядок. Людской водоворот оттеснили к выходу из метро. Счастливцам – тем, кто был у самого экрана – разрешили остаться. Но за уходящими оцепление смыкалось, никого не пуская назад. Сквозь узкий проход, образованный людьми в форме, пробежал городской голова – пиджак расстегнут, галстук набок. Убедившись в реальности ситуации, натянул на лицо подходящую к случаю улыбку, принялся бодро вещать в услужливо пододвинутые камеры. Съемочных групп было уже три. Виды прошлого аппаратура не замечала, поэтому репортеры занялись зрителями. Девочку-первооткрывательницу обошли стороной, но она не обиделась. Она очень боялась черных микрофонов.
Пятеро художников, прибежав из ближайшего сквера, вдохновенно шлепали краской по холсту. Милиция не мешала.
На иной стороне тоже навели порядок, причем совершенно симметрично. Военные с золотыми погонами оттеснили толпу, к экрану прошествовал хмурого вида усатый генерал. Взглянул, перекрестился. Окинул недобрым взором бойкого городского голову, выразительно шевельнул губами. К генералу подскочил репортер в клетчатом костюме и шляпе-канотье. Усач сжал пальцы в кулак, но в последний миг сдержался, начал с неохотой отвечать.
Броневик отъехал подальше, зато прибавилось казаков. Художники с мольбертами тоже появились, но только двое.
Жизнь продолжалась.
За суетой никто не обратил внимания на огненно-рыжего парня с пластиковым пакетом в руке. Наснимав вволю на мобильный телефон, он, как и прочие бедолаги, чертыхнулся (к его чести, беззвучно), спрятал бесполезное изделие – и собрался уходить, ибо дела не ждали. Увидел, полюбовался, ахнул-охнул. Чего еще надо?
Нет, не ушел. Достал из кармана шариковую ручку, из пакета – файл с распечатанными на принтере страницами. Вынул бумажный лист, повернул чистой стороной…
И Время остановилось – по крайней мере, для рыжего. Рука бегло выписывала крупные угловатые буквы, взгляд ловил ответы, появлявшиеся с той, иной стороны на альбомных листах. Улыбался растерянно, черкал дальше. Забытый пакет лежал на асфальте. На него дважды наступили, но парень и головы не повернул. Лишь когда синева экрана дрогнула, сменяясь прежними серыми клочьями, он моргнул, глядя на опускающийся занавес, закусил губу.
Исписанная до половины «обратка» выпала из разжавшихся пальцев. Легла на асфальт рядом с пакетом.
– Все! – констатировали зрители. – Конец связи!
Серый туман бледнел, истончался…
– Расходимся, граждане! – эхом откликнулся служивый в полковничьих погонах. – Расходимся! Художники могут остаться. Всех остальных прошу следовать дальше. Уходим, уходим!
Экран исчез, сменившись привычной реальностью. Череда автомобилей, многоэтажные дома с надоевшей рекламой. Смотреть не на что, оставаться незачем. Очкарик-папа повел дочь, молчаливую от обилия впечатлений, ко входу в метро. Разочарованный фотограф побрел к гостинице. Сгинули легкие на подъем журналисты, удрал городской голова, громко хлопнув дверью служебной иномарки. Чудо не бывает вечным…
Молодой человек провел ладонью по лицу. Вздохнул, поднял пакет, вложил в него исписанную «обратку». Уставился на скучную, никому не интересную площадь…
– Она умерла пятнадцатого августа 1942 года. Именно так, Сергей.
– А?! – рыжий резко повернулся. – Что? Кто?
Рядом стоял человек с ничем не примечательным, но все-таки странным лицом. Скромный костюм, тросточка из тонкого бамбука. Он еле заметно пожал плечами:
– Анна Николаевна Великовская. Девушка-гимназистка, с который вы так оживленно переписывались. В сентябре 1919-го она поступила в педагогический класс гимназии имени Гаршина. Закончить не успела. Вернулись красные, гимназию преобразовали в ЕТШ… Не в курсе? «Единая трудовая школа», какая уж тут педагогика! Через три года она вышла замуж – неудачно…
Рыжий отступил на шаг, дернул подбородком:
– Прекратите! Вам-то что за дело?
Непримечательный взглянул с интересом:
– Эмоции, однако! Это обнадеживает. Дело, Сергей, в том, что мы стали свидетелями… э-э-э… необычного происшествия. Для большинства – феномен местного значения. Поговорят и забудут. Но у нас с вами есть основания для, так сказать, углубленного интереса. Лично у вас, как я уже отметил, основания эмоциональные. У меня – иные, но тоже очень серьезные. Хотя я вас, Сергей, понимаю. Анна Николаевна была чудо как хороша… Прекрасный человек, верьте моему слову.
Рыжий Сергей без всякой нужды оглянулся, скользнул глазами по бесконечному ряду автомобилей, ползущих по краю площади.
– Вы историк?
Его собеседник позволил себе мимолетную усмешку:
– В некотором роде. Сегодня в нашем славном городе произошла интересная история…
– «Мастер и Маргарита»? Цитируете? Вы еще скажите, что Иисус существовал.
И вновь по странному лицу скользнула тень улыбки.
– Не утверждаю, но и не отрицаю. Но вам что до этого, Сергей? Если хотите, поговорим об Анне Великовской 1902-го года рождения, проживавшей на улице Окраинной в доме под нумером шесть. Чем кончится разговор, зависит только от вас. Вариант первый: я покажу место, где находилась ее могила. Вы сможете положить туда букет астр – таких, какие сегодня были у нее в руках. Сейчас там парк, рядом – киоск и детские качели…
– А второй вариант? – перебил Сергей. – Вы же не случайно ко мне подошли?
Он понял, что удивило его в облике незнакомца. Странное лицо было сложено из двух абсолютно одинаковых, зеркальных половинок.
– Второй вариант? – зеркальное лицо оделось камнем. Со звоном, будто шпага, трость ударила об асфальт. – Значит, все-таки заинтересовались? Да, Сергей, второй вариант возможен. Вам решать…

18:15
…Царствие… 

Керуб ревел.
Для тех, кто слабо знаком с керубами, это могло бы показаться странным, даже вводящим в соблазн. Голова птичья, и лапы птичьи, и крылья. Рев же такой, что буйволу впору. Золотистые глаза-бляшки горели ярким огнем, когтистые лапы гневно ударяли в пол чертога. Никакой камень бы не выдержал, раскололся, обратился в щебень. Но в этих местах строили не из камня.
Те, кому положено слушать – слушали. Два огненных вращающихся колеса, одно побольше, другое поменьше. Сквозь пламя, не мигая, глядели глаза – по семь на каждый горящий обод.
Рев крепчал. Острый клюв разверзся во всю ширь, мелькнул и сгинул ярко-пунцовый язык. Из-под него выпорхнул желтый свиток, перевязанный синей лентой. Две печати на витых шнурах – круглая и шестиугольная. Когти вновь врезались в пол. Громкое эхо отозвалось в высоких сводах. Глаза-бляшки полыхнули грозным пожаром.
Порыв ветра. Легкий свист.
Тишина…
Пространство дрогнуло, распадаясь бесчисленными гранями стеклышек калейдоскопа, и вновь собралось воедино, но совсем иначе. Ни керуба, ни чертога с уходящим ввысь потолком, ни многоглазых колес. Комната-офис, стол светлого дерева, включенный компьютер. Мягкие кресла возле стен. Единственной памятью о случившемся оставался свиток, лежавший посреди стола. Но и он изменился, превратившись в бронзовую чеканку на боку кожаной папки.
– Ох, уж эти церемонии, – вздохнул некто, с виду человек. Единственным отличием было симметричное лицо: две одинаковые половинки, как в фотошопе монтировали. – Нет, чтобы по почте переслать. Шеф, я не против традиций…
Не договорил – осекся. Заметил, как дрогнули губы второго, кто находился в комнате. Второй был старше, лик имел заурядный, правильный, асимметричный – в меру. Не красив, не уродлив, волосом темен, плечами широк.
– Пятый из Седьмой Череды! Вы, надеюсь, не забыли, что у нас тут Царствие?
Симметричный хотел ответить, но, вовремя спохватившись, лишь склонил голову.
– Царствие, Пятый из Седьмой Череды! А Царствие зиждется не только на силе и порядке, но и на ритуале. Нарушишь раз – и все посыплется. Сперва Высшую Волю станут пересылать по почте. Затем чины Седьмой ступени начнут похлопывать по крыльям серафимов. Что будет дальше, догадываетесь?
– Виноват, шеф, – прошептал Пятый из Седьмой Череды. – То есть… прошу простить… Виноват, Владыка Камаил Девятый!
– Само собой, виноваты! В дальнейшем прошу не забывать, что мы, Престолы, Посланцы Третьей ступени Первой из Сфер, получили это наименование… Еще помните, почему?
Осознав свою вину, Пятый сглотнул, зачастил скороговоркой:
– Наименование высочайших Престолов означает то, что мы совершенно свободны от всякой земной привязанности и, постоянно возвышаясь над дольним…
Прервался, вздохнул поглубже:
– …Премирно стремимся к горнему, всеми силами неподвижно и твердо прилеплены к существу истинно Высочайшему. Потому именуемся мы также Горящими и Небесными Умами…
– Заучили! – широкоплечий скривился, как от лимона. – Вы, кажется, из отличников? Можете сказать куда проще. Вокруг Престола Отца девять линий обороны. Мы, Престолы, третья, если считать от Подножия. А поскольку обращаются к нам, значит, шесть линий уже прорваны. Это хоть осознали?
– Виноват, Владыка…
– Просто «шеф», – махнул рукой старший. – Между прочим, Микки, все материалы по почте я получил заранее. Но этот визит – неспроста. Керубы – вторая ступень, и если озаботились уже там!..
Подошел к столу, взвесил в руке тяжелую папку:
– Берите и знакомьтесь. И не морщитесь! Читать документы в бумажном виде полезно для зрения. Если хотите вводную, то дело обстоит так. Есть хорошо знакомый вам город, откуда вы только что вернулись. Грешный, как и тысячи прочих. Поскольку живут и грешат там главным образом люди, то его курировала Третья Сфера – Ангелы, Архангелы и Начала. До недавнего времени дела шли обычным образом – ни шатко, ни валко. Но сейчас проблемы начали возникать одна за другой. Третья Сфера не справляется. Судя по тому, что документы передали нам, Вторая Сфера тоже не смогла разобраться. Церемониальный визит столь высокого чина свидетельствует, что волноваться стали на самой вершине. Читайте, читайте…
Пятый из Седьмой Череды, он же Микки, без всякого энтузиазма взял у начальника документы. Задумался на миг:
– Значит, моя командировка была не случайной? Вы все знали, шеф? А я думал – рутина, проверка. Жаль, вы мне не намекнули! Я бы тогда не одного грешника завербовал – целую сеть создал бы!
– И устроили бы свару на ровном месте, – начальство с неодобрением покачало головой. – Мне и так из-за вашего рыжего пришлось с Третьей Сферой объясняться. Без приказа свыше наша активность ущемляет их полномочия. Чем ниже чин, мой усердный Микки, тем выше амбиции.
Микки взглянул с удивлением:
– Значит, у Керубов меньше амбиций, чем у нас?
– На них, Микки, верхом ездят. А нами всего лишь Трон подпирают.
Владыка Камаил Девятый, повелитель Престолов, позволил себе улыбнуться.

День второй

В последний час! Новости! Сенсации! 
Названа поза в сексе, от которой мужчины теряют сознание! Их не откачали!
Советница Президента, будучи студенткой, занималась некромантией! Они лежали на глубине 100 метров сотни веков! И сейчас лежат!
Великая певица не смогла устоять и съела свою собаку! Ужас на проспекте! Город в Ступоре!

12:21
…на негативы не претендую… 

– По какому, собственно, делу? – спросили за дверью.
Прозвучало так, что Сергей не сразу нашелся, что ответить. Кажется, здесь не жаловали гостей.
– Я… Я насчет фотографий… Собственно.
За дверью долго молчали. Наконец тот же голос, скрипучий и дребезжащий, с ехидством сообщил:
– Цены высокие. На негативы можете не рассчитывать.
Сергей глянул на потертый, лопнувший в двух местах коленкор, которым была обита дверь. Звонок еле держался на изогнутом синем проводке.
– Я знаю, Вадим Васильевич. На негативы не претендую.
В ответ послышался кашель. Дверь без лишней спешки начала открываться. Молодому человеку подумалось, что сейчас он узрит гнома – маленького, сгорбленного, с седой бородой.
Пахнуло мятой. В слабо освещенном дверном проеме вместо ожидаемого гнома обозначился некто саженного роста – узкоплечий, длиннорукий. Седина присутствовала, но не в бороде (таковой не оказалось), а в густой белой шевелюре. Лицо покрыто глубокими морщинами, темный фартук, рукава клетчатой рубашки закатаны до локтя…
– За сколько купили мой адрес?
Глаза под седыми бровями глядели без особой приязни. Сергей вздохнул. Его предупреждали. Вредный старик помешался на древних пленочных фотографиях. С редких клиентов берет втридорога, вежливости не обучен.
– Адрес получил бесплатно. У меня однокурсник работает в «Новостях дня».
Соврал, пусть и наполовину. Старик хмыкнул без доверия, но уточнять не стал. Отступил назад:
– Проходите…
В коридоре запах мяты стал сильнее. К нему добавился аромат хорошего табака. Трубка? Сигары?
– Меня зовут Сергей. Вадим Васильевич, я по поводу ваших вчерашних фотографий. Которые с площади. Только у вас они получились…
Фотограф оглядел гостя с головы до ног:
– Понадобился, значит? Вы, Сергей, опоздали…
– Но…
Старик дернул плечом:
– Однако поскольку вы изволили потратить на меня время, да и на транспорт, поди, издержались, чаем я вас все-таки угощу. Пойдемте.
Решив не спорить, Сергей проследовал за хозяином дома. Шли по узкому коридору – курс прямиком на кухню. Впрочем, кухни не оказалось. Мойка и печка присутствовали, даже кухонный стол имелся, однако все остальное пространство занимала старинная фототехника. Громоздкий увеличитель, кюветы, банки с реактивами, пачки фотобумаги. Хоть в музей не ходи! Окно скрывала тяжелая черная штора. Горела лампа – красная, в густой металлической сетке.
Гостя усадили на единственный стул, в руки сунули фаянсовую кружку с изображением павлина.
– С мятой, – предупредил фотограф. – Полезно для здоровья.
Сам Вадим Васильевич садиться не стал. Подошел к увешанной фотографиями стене, прислонился, устало повел шеей:
– Пейте, пейте! Компанию не составлю, извините. Утреннюю порцию я уже выбрал… Теперь о деле. То, что у меня оказались интересующие вас негативы, знали только в «Новостях дня». Я их убедительно просил ни с кем этим фактом не делиться. Как я теперь вижу, верить людям нельзя.
Сергей второпях сделал большой глоток. К счастью, чай успел остыть.
– Лично к вам у меня претензий нет. Каждый ищет свой интерес. Но фотографии я уже продал. Они должны были появиться в этом самом… Как его?
– Интернете. Они там выложены, Вадим Васильевич. Собственно, я там их увидел – и позвонил своему знакомому.
Чай горчил. Молодой человек не любил лгать. Но не говорить же старику, кто рассказал Сергею о фотографе-пенсионере? Симметричный знакомец явно не желал огласки.
– Видели, значит? Тогда зачем я вам понадобился? Берите файл, выкатывайте фото любых размеров. Качество там, правда, не очень. Снимал не я.
Сергей кивнул. Высокого и седовласого он бы запомнил. Старика на площади не было.
– У меня есть внучатый племянник. Увлекается фотоделом: не современными игрушками, а настоящей, правильной техникой. Пока, увы, без особых успехов. Он попросил у меня «Zeiss Ikon», но я дал ему кое-что попроще – «Москва 2». Для учебы более чем достаточно. Остальное, думаю, вполне понятно…
– Он оказался на площади, – подхватил Сергей, – сделал несколько снимков, а потом услышал, что это… Ну, то, что мы увидели, не фиксируется. Отдал вам аппарат… Вы проявили пленки, верно?
Вадим Васильевич усмехнулся:
– Верно. Отдал и предупредил, что часть кадров будет пустой. Не выйдет из него профессионала! Снимать надо везде и всегда, до последней возможности. Ну, жадничать я не стал и гонорар поделил честно. Сразу скажу, о причинах сего феномена могу лишь догадываться. Я не слишком высокого мнения о современной фотографической технике, но изображение она все-таки фиксирует… Давеча по телевизору некий ученый муж предположил, что на площади имела место массовая галлюцинация. Очень убедительно излагал, заслушаться можно. Я даже жалею, что в какой-то мере испортил ему весь эффект.
Старик тихо засмеялся.
– Вам-то что нужно, Сергей? Свежие отпечатки? Желаете двухметровое фото? На негативы не рассчитывайте, я сразу предупредил.
– Не претендую, – гость мотнул рыжей головой. – Зачем они мне, Вадим Васильевич? Я фотоувеличитель только в ретро-фильмах видел. Там, на площади, была… ну, девушка. С другой стороны. На фотографиях ее нет. Ваш родственник, вероятно, стоял правее, она не попала в кадр.
Кажется, на этот раз фотограф удивился по-настоящему. Взлохматил волосы, безо всякой нужды поправил фартук.
– Девушка, говорите? Насколько я помню, на фотографиях имеется несколько особ прекрасного пола…
– У нее были астры в руках, – заспешил Сергей, – и еще альбом для рисования. Форма гимназическая. Анна Николаевна Великовская, гимназия имени Гаршина, восьмой класс. Она стояла слева, на краю.
Вадим Васильевич беззвучно шевельнул губами. Подошел ближе:
– И вы согласны заплатить?
– Согласен! – Сергей вскочил. – Я… У меня есть деньги. Показать?
– Молодость, молодость… А я-то думал! Впрочем, если вы согласны заплатить…
Он шагнул к полке, достал пачку черных конвертов из-под фотобумаги. Близоруко прищурился, разбирая надписи на аккуратно приклеенных белых квадратиках.
– Сами догадались? Или кто-то умный подсказал? Фотографий было, конечно же, не пять, а значительно больше. Половину мой родич умудрился запороть, а на остальных такое, что стыдно показывать. Не быть ему мастером! Но кое-что я выделил и распечатал. Вот, поглядите. Может, и найдется ваша знакомая.
Рука Сергея дрогнула. Легкий конверт потянул ладонь к самому полу. Красный свет, черно-белые силуэты. Лица, лица, лица…
– Вот, – он едва сдержался, чтобы не закричать. – Это, кажется, я. А это она, то есть, Анна Николаевна. Хорошо получилось!
Старик покачал головой:
– Не слишком. Почти весь снимок занимала чья-то спина. Но аппарат неплохой, и пленка чувствительная. Этот фрагмент я сумел вытянуть. Гимназия имени Гаршина, говорите? Там есть еще одно фото. Тоже фрагмент, совсем маленький. С выдержкой беда, пришлось долго возиться… Чаю заварить?

12:49
…проявитель – яд… 

– Сколько я вам должен, Вадим Васильевич?
Обе фотографии лежали в черном конверте. Вторую чашку чаю пришлось выпить, дабы не обижать хозяина.
– Должны, – кивнул фотограф. – А сколько? Ну, будем считать, десятку – за бумагу и реактивы. Не обеднеете?
Сергей моргнул:
– Десятку? А я понял, что…
Вадим Васильевич скривил узкий рот.
– Мало ли что вы поняли, молодой человек! На таких, как вы, наживаться грешно. Бог накажет – и верно сделает. Правильнее всего было бы вообще не пускать вас в дом. Уж извините, не удержусь от вопроса. Зачем вам призраки? Вы хоть знаете, на какую дорожку вступили? И не врите мне, что эта девушка – ваша родственница по линии прабабушки!
Сергей достал из нагрудного кармана десятку. Положил на кухонный стол, придавил для верности пустой кружкой.
Взял конверт в руки.
– Сойдете с ума, – вздохнул старик. – И близким своим жизнь испортите. А если какой-то шарлатан пообещал вам сеанс спиритизма или, прости господи, некромантии… Это уже не безумие, а самое настоящее преступление.
– Преступление? Сойду с ума? А если иначе взглянуть? Мне двадцать четыре года, институт закончил, диплом защитил. Что впереди? – ничего. И вокруг тоже ничего. Что я могу? Денег заработать? Да, могу, если постараюсь. Дальше-то что? Вчера, на площади, я понял, что даже в такой жизни есть…
Не договорил, глотнул теплый, пропахший мятой воздух. Вадим Васильевич скрестил руки на груди, нахмурился:
– В конце концов, вам виднее…
Подумал с минуту, ударил взглядом:
– Хотите аналогию? Вы были чистым листом фотобумаги, лежали в темной пачке. А потом кто-то включил увеличитель. Учтите, Сергей, проявитель – весьма сильный яд.

13:03
…мы уже на войне… 

Микки, он же Пятый из Седьмой Череды, положил на стол последний лист бумаги, густо исписанный убористым шрифтом. Добавил сверху две фотографии крупного формата:
– Ознакомился, шеф.
Владыка Камаил отхлебнул кофе из маленькой, воробью впору, чашки. Откинулся на спинку кресла:
– Не ознакомились, а просмотрели. Бегло и не думая.
– Вам какую из страниц – наизусть?
Шеф вновь взялся за чашку. Пить не стал, отодвинул прочь:
– Обиделись? Зря. Великое дело – наизусть! В нашем штате попугаи не предусмотрены. Вы – аналитик, так извольте приступить к анализу. Но не сразу. Подумайте как следует…
– Могу и сразу. Впрочем, если вы предпочитаете умозаключения с душком…
Пятый из Седьмой Череды действительно обиделся. Начальство, осознав сей факт, предпочло не усугублять.
– Хорошо, согласен на свежачок. Приступайте! Однако в дальнейшем прошу придерживаться лексики, принятой в нашем учреждении. Вас это не затруднит?
Пропустив начальственный сарказм мимо ушей, Микки встал. Опустил руку на кожаный бок папки:
– Приступаю. Сначала – анализ внешний. Появление этой подборки документов на столь высоком уровне стало возможным исключительно из-за полного хаоса, который царит в Третьей Ангельской Сфере. Рискнул бы сказать: «бордель негритянский» – но, боюсь, данное выражение не из нашей лексики.
Он взял паузу. Возражений не последовало.
– Считаю необходимым напомнить слова Закона. «Начала – небесные слуги Отца. Начальствуют Ангелы сии над стихиями: водой, огнём, ветром, над животными и растениями и над всеми видимыми предметами, над народами, городами и царствами. Они предстательствуют за свой народ пред Отцом, внушают и властителям намерения на благо народа.» Неужто при таких возможностях они бы сами не решили вопрос? Даже если случился форс-мажор, они имеют право обратиться непосредственно к Отцу. Этого Начала не сделали, потому что и не собирались ничего решать. У них долгоиграющий конфликт с Архангелами, и эти бумаги – всего лишь попытка переломать кое-кому кости. В идеале – выкинуть из Сферы во тьму внешнюю с анафемой и полагающимся пакетом проклятий. Прецеденты уже были…
– Согласен! – донышко чашки легко ударило о столешницу. – Свое мнение по данному вопросу мы изложим, но не раньше, чем решим все прочее. Приступайте к внутреннему анализу, Микки. Интриги – интригами, но факты, увы, налицо.
– Внутреннее исходит из внешнего, шеф. Ничего особенного в этой папке нет. Неискоренимые грешники, нестойкие духом праведники. Глупость, тупость, бред. Иереи-извращенцы, пасомые-злодеи… Такого мусора можно набрать всюду. Эти, извиняюсь, факты складировали годами, а потом собрали в кучу – и отправили наверх, к нам. В качестве изюма добавили ряд необъяснимых пока явлений, случившихся в городе и в его окрестностях. Подозреваю, толчком стало то, чему мне пришлось стать свидетелем. Со стороны выглядело внушительно. Даже я впечатлился – и рискнул нарушить инструкции. Та человеческая особь, Сергей Илюшин, так и просился, чтобы его завербовали…
Начальство соизволило кивнуть:
– О последствиях я намекал. На ваши действия, Микки, пришло три жалобы. Шум был изрядный. Подозреваю, именно поэтому дело отдали нам, а не соседям. Кто-то на самом верху верно оценил вашу инициативу. Чем же вы недовольны?
– Случай, конечно, любопытный, шеф, – Пятый из Седьмой Череды замялся, подбирая слова. – Но это уровень стажера из Ангельской сферы. Я, собственно, хотел передать агента именно туда. Шеф! Владыка Камаил Девятый! В этой куче мусора нет ничего серьезного. Ничего! Кроме…
Он взял папку в руки, приподнял над столом:
– Кроме того, что она очень уж большая. Если вы в чем-то и правы, шеф, то в количественной оценке. Постарались на славу!
Обильно титулованный шеф усмехнулся не без грусти:
– Наконец-то! Семь с хвостом тысяч лет службы – и меня хоть кто-то признал правым. Пусть всего лишь в чем-то, как вы, Микки, изволили выразиться. Давайте остановимся на этом приятном для меня моменте. Итак, данная куча мусора очень большая. Очень – это насколько? Данные по иным городам помните?
Пятый из Седьмой Череды замолчал надолго.
– Если учет велся правильно, – наконец сказал Микки. – Я не уверен, шеф, но если так… Где-то на порядок.
– По моим подсчетам – в двенадцать раз. Вот и оцените ситуацию. Обычный город, ничем не примечательный, а неприятностей – на дюжину подобных хватит. Проблемы мелкие, как вы верно отметили, нашего внимания не стоящие. Но их много, Микки. Очень много! Статистика, да и просто здравый смысл говорят: такого не может быть! Но это – есть. Ни одна из Сфер не замешана, Отец ничего не повелевал… Знаете, что мне это напоминает?
– Догадываюсь, – вздохнул подчиненный. – Начало ядерной реакции. Вы не в чем-то, вы полностью правы, шеф. Жду указаний.
Уголки бесцветных губ дрогнули:
– Нет, мой старательный Микки. Это я жду. А еще ждет начальство. Действуйте, время пошло. Поднимайте всю Череду. До конца операции вы – игемон. И считайте, что мы уже на войне.
Владыка Камаил подумал и уточнил:
– На ядерной.

14:21
…Ад и Израиль… 

То, что на проспекте беда, было слышно за километр. Какофония гудков, вой сирен, низкий, утробный гул. Длинные ряды автомобилей застыли на всех прилегающих улицах. Сообразив, что дело серьезное, водители выходили из машин, закуривали, обменивались злыми репликами.
Час пик. Пробка.
– Ну что, доча? Будешь покупать автомобиль? – ехидно поинтересовался папа, обозревая ситуацию с тротуара.
«Доча» – длинноногая девица ближе к тридцати – глянула на родителя сверху вниз сквозь дорогие штучные очки, благо рост позволял. Скривилась, но ответила мирно:
– Так не каждый же день, па!
«Па» – в немодном костюме, в белой кепке с твердым козырьком – сверкнул глазами. Он собирался выдать еще одну едкую подначку, но, передумав, заговорил иначе:
– Ты экономист, доча, считать умеешь. Центр города построен больше века назад. На такое количество автомобилей он рассчитан не был. С каждым месяцем их становится все больше, статистику ты знаешь. Что будет через год? Через пять лет?
Словно в подтверждение его слов, взвизгнула сигнализация ближайшего авто. «Доча» закрыла уши ладонями.
– Мы даже график составили, – уныло сообщила она, когда визг прекратился. – Это адский ад, па! Но не могу я ездить в вонючих маршрутках! Не могу! Каждая бабка в лицо сумкой тычет!..
– Метро? – предположил родитель. – Через пару лет, когда разрешат, купишь себе вертолет.
«Доча» вздохнула:
– Вертолеты в первый день падать начнут! Как представлю… Нет, и представлять не хочу. Это будет не адский ад, а целый ад и Израиль.
Посмотрев в сторону близкого проспекта, она рассмеялась:
– В одном ты прав, па. Не хотелось бы мне там сейчас находиться. А машину я все равно куплю. По ночам буду ездить – из принципа. Пошли в метро!

14:39
…со свидетелями будем работать мы… 

Метро работало. Те, кто им в этот вечер воспользовался, отделались легко. Толкнули, обругали, наступили на ногу, дверьми прищемили, в конце концов. Дело житейское! Счастливчики же, получасом раньше гордо взиравшие на мир из окон собственных авто, влипли по-крупному, без дураков. Пробка сама по себе – стихийное бедствие. А если она на полпроспекта? Три километра вперед, три – назад? Дальше разрулили, пустили движение в объезд, но в эпицентре машины стояли мертво.
В сердце многоколесного Вавилона поблескивали мигалки двух милицейских фургончиков. Служивые рьяно взялись за дело, не обращая внимания на то, что сами отрезаны от помощи и начальства. Уйма машин – всмятку; три – на боку, подозрительно дымятся…
– Трое! – докладывал сутулый лейтенант, выдыхая слова в черную мембрану старомодной рации. – Трое тяжелых, двадцать два с травмами. Так точно! Так точно!.. «Скорая» рядом оказалась. Работают… Так точно! Устанавливаем! Устанавливаем причину! Прессы и телевидения пока нет, не добрались. Так точно! Да, пожарных тоже! Пожарных, так точно!..
Закончив доклад, лейтенант побрел к дымящемуся авто. Там уже суетились трое с маленькими автомобильными огнетушителями. Рядом толстяк-сержант расспрашивал водителя – парня с перевязанной головой.
– Повторить, будь ласка, ще раз. Волну вы бачылы?
Водитель, скользнув ладонью по повязке, застонал:
– Сколько можно повторять?
– Скильки трэба! – перебил сержант. – Слухаю!
– Приблизительно полчаса назад…
Водитель посмотрел на циферблат дорогих наручных часов:
– Если точнее, тридцать четыре минуты… Я ехал в сторону аэропорта во втором ряду. Впереди был белый «Бентли», он сейчас тут стоит. Боком… Скорость невысокая, у меня радио играло. Прошли новости, диктор назвал время. Впереди я увидел что-то серое, вначале подумал – туча. Серая, огромная, от земли до неба, да. Облака разошлись, синее небо. И тут такое, да…
– Хвылыночку! – сержант повернулся к лейтенанту. – Сходыться, товарышу лейтенант. Все волну ту проклятущую бачылы. От таку!
И протянул блокнот с неряшливо набросанным рисунком. Лейтенант повернулся к водителю:
– Подтверждаете?
Тот молча кивнул.
– А сверху там что? – лейтенант снял фуражку, вытер потный лоб. – Кораблик?
– Это не кораблик, – без всякого выражения проговорил раненый. – Лайнер, трехтрубный. Я такие на Средиземном море видел, да. Как я понимаю, волна была высотой метров в триста. То есть, это я сейчас понимаю…
Лейтенант хотел уточнить насчет Средиземного моря и количества труб (на рисунке их оказалось аж четыре), но не успел.
– Здравствуйте, товарищи! Спасибо, все свободны. Дальше со свидетелями будем работать мы.
Трое молодых людей в штатском. Неулыбчивые, спокойные. У главного – странное лицо. Зеркальное, из двух одинаковых половинок. Подошли уверенно, по-хозяйски, оттеснили в сторону сержанта с блокнотом.
– А-а… – открыл было рот лейтенант.
– А вы займитесь всем прочим, – отрезал зеркальный. – Советую начать с той машины, что слева. У нее мотор может взорваться. И не пускайте посторонних, тут уже водку продавать начали.
– А-а-а-а… – вновь завел свое соло лейтенант.
Зеркальный махнул «корочкой» в дорогом сафьяновом переплете:
– Ис-пол-нять!
Рот закрылся. Лейтенант едва успел прикусить язык, дабы не гаркнуть по-сержантски «Та-а-ак точна-а-а!!!» Ни к чему это. И авторитету – явный подрыв.
Но взгляд! Какой был у зеркального взгляд!..

14:42
«…Кто ты, мой друг, мой гость незваный…» 

Старушке было лет сто с гаком. С каким именно, Сергей не определил. Он уже успел пожалеть, что согласился заглянуть в комнатку на первом этаже серой «сталинки». Обрадовался удаче – зашел во двор, зацепил взглядом трех бабушек на лавочке, вежливо поздоровался.
Представился.
Улица называлась в честь мало кому известного поэта, честно отсидевшего свой «четвертак» под ярким солнцем Магадана. Во времена же позабытые, давние, это была улица 8-го Съезда Советов. Дом не знал ремонта со времен Лаврентия Павловича Берии. Большой двор – неухоженный, неуютный. Два железных гаража, три лавочки…
– Ну, вы и спросили! – прошелестел старческий голос. – Кто ж такие времена помнит, Сережа?
Сергей мысленно добавил собеседнице еще десять лет. Ровесница Первой революции, появилась на свет аккурат в Кровавое воскресенье. Точно!
– О гимназистах я только в книжках читала. Мой отец, Прохор Спиридонович…
«Бывший крепостной, – мысленно вставил Сергей, – соратник Пугачева.»
– …сюда в 1930-м приехал, когда тракторный завод пустили. То, что вы стариной интересуетесь, это правильно. Но поздно, поздно! В архивы вам надо, если не спалили. Вон, как при немцах главную городскую библиотеку бомбой повредило, снесло стену, так народ книжками до 1943-го «буржуйки» топил…
Молодой человек невольно сглотнул. Странное дело, но комнатушка, куда его пригласили, выглядела вполне современно. Разве что календарь на стене висел позапрошлогодний. А вот к хозяйке самое время экскурсии водить.
– Про гимназию имени Гаршина ничего не скажу, а Анну Николаевну я знала. Да как не знать-то? В этом подъезде она и жила, на втором этаже. В коммуналке, понятно. Одна комната, окна во двор. Ей еще повезло, соседи часто в командировки ездили. Не то что у меня! А что в гимназии она училась, никто и не знал. Не такое было время, чтобы гимназиями хвастать. Но женщина образованная, конечно. Учительница! Как тогда говорили, «училка», а еще проще – шкраб.
Сергей хотел переспросить, но в последний миг раздумал, боясь спугнуть разговорившуюся аксакальшу. На всякий случай запомнил. «Шкраб» – вроде краба. С клешнями, но шипит.
– Физику она преподавала. И еще химию. Хвалили ее очень, и родители, и даже ученики. Я, правда, в другую школу ходила, от завода…
Про физику Сергей уже знал. Как и про то, что Анна Николаевна, окончив Институт народного образования, проработала три года в знаменитом Украинском Физико-техническом институте, колыбели Бомбы. До 1937-го, когда начались повальные аресты.
– Умерла она от воспаления – легкие застудила. Август был холодный, дожди шли. Анна Николаевна на «менку» собралась – вещи на продукты менять. За город, без пропуска. Страшно было, я вам скажу. Ой, страшно! По таким и немцы стреляли, и наши. Фронт-то близко… И арестовать могли, и в душегубку отправить. Не подстрелили, не арестовали – под дождь попала. Она ведь, Анна Николаевна, чего за продуктами собралась? Сестра у нее двоюродная жила на соседней улице, с сыном. Голодала, а на «менку» ходить боялась. Вот Анна Николаевна и решила ее выручить… Врача, понятно, вызвали, только лекарств-то нет! Их лишь на золото выменять было можно, и то не всякие. Похоронили ее на Первом кладбище, если от церкви, то направо и по аллее, до самого конца. Мы цветы принесли. Купить не могли, так мы диких сорвали…
Старушка прикрыла веки, обозревая череду дней прошедших – или просто впав в дрему. Сергей прикинул, что самое время уходить. Но хозяйка внезапно встрепенулась:
– Вспомнила! Это вам будет интересно. Анна Николаевна про Будущее рассказывала…
– Про коммунизм во всем мире? – улыбнулся Сергей.
– Не-е-ет! – со значением протянула долгожительница. – Про коммунизм и про врагов народа нам в школе рассказывали. А она, Анна Николаевна, только своим, считай, по секрету.
Глянула на гостя, поджала губы:
– Не шибко ей Будущее нравилось. Говорила, что техники будет много всякой, а люди какими-то не такими станут. Мелкими, некрасивыми…
Молодой человек провел ладонью по рыжей шевелюре. Представил то, что видит каждое утро в зеркале…
– А еще она стихи написала. Про призрака.
Сергей вскочил, чуть не опрокинув стул:
– Про к-кого?
– Про него, – упрямо повторила старушенция. – Про призрака. Всей правды не знаю, но говорили так. Увидела она кого-то – то ли ангела, то ли совсем даже наоборот. Явился к ней, значит! Не иностранец, не эмигрант, а не пойми откуда, не из нашего мира. И на всю жизнь, считай, присушил. С мужем развелась, на парней не смотрела. А стихи я помню, их моя подруга записала. Красивые очень! Только слова не шибко понятные, потому так мало и выучила.
Помолчала, прикрыла глаза:

Кто ты, мой друг, мой гость незваный, —
Жилец эфира иль земли?
От духа горного созданный
Иль зародившийся в пыли?

Куда влечешь ты: к жизни стройной
Или в мятущийся хао́с?
И что ты хочешь, беспокойный, —
Молитв, проклятий или слез?!

Молодой человек вежливо поблагодарил. Попрощался, вышел из подъезда. Глянул в серое, «сталинке» подстать, небо, и еле удержался, чтобы не завыть в полный голос.
И-ди-оооот!!!
Его пугали призраком. Пугали, да не напугали. Что с ним, Сергеем Илюшиным, станется? В «дурку» запрут? Смирительную рубашку наденут? Поделом! Увидел красивую девушку, хвост распушил! «Кто ты, мой друг, мой гость незваный…»
Дурак он, твой гость незваный, Аня!
Вечером интернет, всеобщий друг, подсказал, что строчки эти написала не Анна Великовская, а начисто забытый поэт-мистик Константин Фофанов. Рыжего парня по имени Сергей это ничуть не успокоило.

16:18
…мы думаем именно о людях!.. 

– По существующим нормам в крупных городах плотность магистралей должна составлять до четырех с половиной километров на квадратный километр городской застройки, – вещал Большой Начальник, с ненавистью глядя на подкараулившего его репортера. – У нас же в центральной части города плотность дорожной сети составляет один и семь десятых километра, что чуть ли не в три раза ниже необходимого. Понимаете? Разгрузить город, особенно центр, можно только за счет пробивания магистральных улиц, по которым будут направляться транспортные потоки, минуя исторический центр…
– Но все говорят о какой-то волне, – без лишней вежливости перебил собеседника представитель второй древнейшей профессии. – Именно волна, которую увидели водители, и стала причиной…
– Вопрос выясняется! – рыкнул на нахала Большой Начальник. – Выясняется – и будет выяснен в должный срок и в должном порядке. А ваши слушатели пусть обратят внимание на то, что высокая аварийность и тенденция к дальнейшему ухудшению ситуации во многом объясняется постоянно возрастающим уровнем автомобилизации населения. Цифры просто ужасают! А почему? Сегодня практически не существует ограничений и технических норм в приобретении автомобилей, особенно старых иномарок. Да, именно в иномарках все дело!..
– Но волна! – не сдавался репортер. – Это не первый случай. Миражи невозможно заснять или сфотографировать, но они есть. Почему администрация не реагирует, скрывает факты? Пострадали люди, много людей!
Большой Начальник примерился к левой скуле наглеца, сжал пальцы в кулак.
Разжал.
– Люди? В первую очередь мы думаем именно о людях! О ком же еще? В рамках программы по развитию системы оказания медицинской помощи пострадавшим в ДТП планируется оснастить программно-техническими средствами и реанимационным оборудованием все травмопункты города и городскую станцию скорой медицинской помощи…

16:27
…восемнадцать подобных случаев… 

Седьмая Череда, на время операции переименованная в «группу», собралась в крошечном сквере рядом с проспектом. Место тихое, грязноватое. Трое алкоголиков у забора и бабушка со шкодливой внучкой Череду ничем не обеспокоили. Более того, Череда их просто не заметила. Лишь ветер подул, да зашелестела тревожно листва, начинающая желтеть.
Зеркальный Микки взглянул на шестерых молодых людей в штатском. Кратко бросил:
– Слушаю!
Вытянул руку, разжал кулак, шевельнул пальцами. Легкая вспышка – и над раскрытой ладонью повис белый шарик, светясь ровным огнем. Никто не удивился. Тот, что стоял первым слева, сделал шаг вперед:
– Игемон!..
– Без чинов, – предупредил зеркальный. – Сейчас – и до возращения.
Первый кивнул. Повел ладонью, ловя кинувшийся ему навстречу шарик. В руке первого шарик на миг побледнел, но вскоре снова налился пламенем.
– Микки! То, что мы видели – не галлюцинация и не результат внушения. Образ создан искусственно с помощью техники, которой люди пока не владеют.
Над осенним сквером раскрылся гигантский купол, словно в зале планетария. Появилась и сгинула огромная, живая карта города, сменившись видами знакомого проспекта. Ночь, утро, день, потоки автомобилей. Пробка – вид сверху, машины в шесть рядов.
Лежащий на боку «Бентли». Лицо раненого крупным планом.
– Инопланетяне исключаются. Местная нежить тоже, мы сразу проверили. Причина, по которой изображение не фиксируется, не ясна.
…Вместо забитого машинами проспекта – человеческий глаз. Фотография, затем – страничка из анатомического атласа. Вслед за ней – страница из старого пособия для фотографов, с ятями и ерами. Длинная полка с фотоаппаратами: супермаркет или выставка. Старые, пленочные, за ними аппараты системы APS, тоже с пленкой, но магнитной. В центре – красавец POLAROID, Принц Светописи. Цифровые – любительские, подешевле, и дорогущие, штучные. Olympus, Canon, вездесущий Samsung…
Впереди всех – старинная фотокамера на деревянной треноге.
– У двух шоферов были пленочные аппараты, Микки. Я заглянул, проверил – нет, ничего не вышло. Это нарушение закона, пусть не Высшего, но физика в этом мире тоже нерушима. Единственное объяснение – Поправка Ноль… Виноват!
Он убрал руку, отпуская побледневший шарик, уступил место следующему в ряду. Второй не заставил себя ждать, раскрыл ладонь:
– Изображение выглядело очень реалистично…
Шарик, успевший устроиться на новом месте, вспыхнул. Исчезнувший было купол появился опять, плеснув морской синевой. Волна – та, что предстала перед изумленным городом. Вдали. Близко. Совсем рядом. Желто-серый гребень, брызги пены застыли в полете.
– Этого не было, Микки. Нигде, мы проверили. Корабль на гребне современный, но подобных волн в последние два века на Земле не наблюдалось.
Купол сменился десятком небольших экранов. На каждом – волны, одна страшнее другой. Опустошенные пляжи, остовы разрушенных домов, корабли, выброшенные на сушу…
– Не было! Следовательно, образ хоть и реалистичный, но вымышленный. Для того, чтобы такая волна возникла в этом мире, требуется взрыв термоядерной бомбы или падение астероида. Рискну тоже намекнуть на Поправку Ноль. Невероятно, зато все объясняет. Виноват, иного объяснения у меня нет. В любом другом случае я бы сказал, что это – типичная провокация. Третью Сферу уже подставили, теперь занялись нами.
Разочарованный шарик вернулся к хозяину. Игемон, он же Микки, он же Пятый из Седьмой Череды, взмахнул рукой, отправляя шарик в неизвестность. Подвел итог:
– Плохо. Очень плохо!
С ним были все согласны. Поправка Ноль, именуемая также Высшей или Божьей волей, действительно могла объяснить, что угодно. Но в отчет такое лучше не вписывать. «Не поминай имя Господа всуе». А лучше вообще не поминай. Не намекай. И даже не думай в сердце своем.
Виноваты!
– Властью, мне доверенной…
Тихий голос пронесся по скверу ледяным ветром – неслышный, но ощутимый, пробивающий до костей. Один из алкашей схватился за горло, захрипел, пошатнулся. Бабка на скамейке воздела персты для крестного знамения, да так и застыла с пальцами у лба.
– …указываю и повелеваю! С мига сего на неназываемое отнюдь не ссылаться. Забыть! Не вспоминать!..
Людям было холодно и страшно – и только. Те же, кому даровано иное, высшее зрение, увидели, как вспыхнул белый серебристый огонь, порождая огромный, бешено вращающийся обод. Острые золотые крылья, семь немигающих глаз.
– Да не будет помянут Отец Небесный всуе, ни Сам Он, ни Имя Его, ни Его Воля. Аминь!
Ледяной ветер стих. Бабка, оторвав персты ото лба, растерянно заморгала, достала из старомодной сумочки носовой платок. Алкаш взбодрился, прокашлялся, матернулся вполголоса.
– Продолжим, – как ни в чем не бывало, сказал Микки. – Следующий!
На этот раз шарик не хотел воспарять с ладони. Наконец поднялся, замер – и медленно лег в протянутую руку следующего в ряду. Третий не торопился. Поглядел в темнеющее вечернее небо, легким движением бровей вернул купол на место.
– За последнее время нами зафиксировано восемнадцать подобных случаев. Из них здешние обитатели сумели увидеть семь. Большинство, скажем так, явлений длилось не более секунды…
Экраны ожили, являя Небо и Землю. Два солнца горят бок о бок. Трещина рассекает девятиэтажный дом. Столб пламени бьет из-под тверди. Черный силуэт зверя на фоне заката.
…лапа поднята, зубастая пасть разверста.
– По четырем случаям наблюдатели звонили на телевидение. Двое написали в газету, но реакции не последовало. И вряд ли будет: свидетелей мало, пострадавших нет. Таким образом, большая часть явлений кратковременна. Это первое…
Пятый из Седьмой Череды расщедрился на поощрительный кивок. Кажется, именно это он надеялся услышать. Шарик тоже отреагировал, вспыхнув ярким золотом.
– Теперь второе. Все происходило в светлое время суток – или сразу же после заката. Ни одного ночного случая. Звучит нелепо, но автор всего этого ночью предпочитает отдыхать. Значит, для него «ночь» – понятие реальное. Едва ли это человек, но… И третье, куда менее приятное. Все случаи можно поделить пополам: имитация кары, как, допустим, сегодняшняя волна – или нечто нейтральное, но в принципе тоже опасное.
Шарик взмыл вверх, завис. Третий поспешил пояснить:
– То, что было на площади…
Экраны исчезли, сменяясь панорамой: толпа, суетливый мэр, броневик «Полковникъ Безмолитвенный».
– Если бы контакт стал реальным, весьма вероятно было бы взаимное инфицирование. С той стороны – брюшной и возвратный тиф, с этой – грипп новых штаммов. Около тысячи летальных случаев, минимум. Про всякую глупость вроде политических катаклизмов и эксцессов с тяжелыми последствиями я даже не говорю. Итак, либо кара – либо угроза ее. Милости, помощи и добра нет и в помине. Вывод один: городу кто-то угрожает. С умыслом или нет, иной вопрос.
Микки вновь кивнул, на этот раз менее охотно. Запреты запретами, а истина – она как вода в треснувшей батарее. Надо было что-то сказать, и Пятый из Седьмой Череды без сомнения нашел бы нужные слова.
Не успел.
Крайний в ряду поднес ладонь к уху:
– Еще! Прямо сейчас, в городском парке…

16:28
…космы палят… 

Великан брел по центральной аллее. Огромный, выше самых старых сосен, обросший густым черным волосом. Ликом темен, зубами остер, зраком страшен. На чреслах – повязка из грубо сшитых бычьих шкур, прихваченная поясом с медными бляхами. На толстой шее – ожерелье из звериных черепов. В деснице – дубина размером с ту же сосну.
Брел неспешно, под ноги глядел. Предосторожность излишняя, ибо огромные босые стопы не касались асфальта. Зазор был мал, не сразу заметен, и великан осторожничал. Ногу поднимет, посмотрит вниз. Опрокинутая урна? Обойдем урну!
– Бегите-е-е-е-е!
Шаг-шажище, еще щаг…
– Кино снимаю-ю-ю-ют! Сюда, сюда, скорее!..
От опасности убегают. К чему-либо интересному, напротив, спешат со всех ног. Обросший шерстью великан – сам того, вероятно, не желая – оказался в обеих ипостасях. Пугливых вымело из парка в первые же минуты, результатом чего и стала урна, лежавшая на боку. Иные оказались крепкого закала. Про случай на площади слыхал каждый, да и великан вел себя вполне миролюбиво.
И, конечно, кино. Кто бы ни крикнул, а подхватили в сотню луженых глоток:
– Кино снимают! Кинг-Конг! Сюда-а-а-а!..
Великан, он же Кинг-Конг, брел между тем дальше – от аттракционов к выходу, где ворота. На пути его никто встать не решился, зато по бокам народу собралось изрядно. Кинг-Конг словно чувствовал, переставлял ножищи медленно, основательно, давая возможность любопытным лилипутам поспевать за удивительным гостем.
Шаг-шажище, еще шаг…
Остановился, по сторонам взглянул. Грустно, тоскливо, без всякой злости.
– Сюда! Сюда!
– Ух ты-ы-ы!
– Сколько же такое нарисовать стоит?
Насчет «нарисовать» сообразили, когда гигант зацепил бедром бетонный столб с проводами – и не заметил. Могучая плоть прошла через бетон, ни один из проводов даже не дрогнул. Потом кто-то разглядел-таки зазор под пятами Кинг-Конга. Естественно, у кого-то оказался фотоаппарат, у остальных – мобильные телефоны со всеми полагающимися прибамбасами. Волосатый гость техникой не фиксировался. Спрятав «Nikon» в футляр, фотограф вынес вердикт:
– Защитку поставили. Жлобы голливудские!
А Кинг-Конг шел себе и шел. Вот и ворота впереди. Высокие, но для гостя – пустяк. Перешагнет, даже ногу не слишком задирая. Со стороны улицы, от троллейбусной остановки, спешили новые зеваки, вдали прорезался мерзкий глас сирены.
– Сюда-а-а-а!..
Великан остановился, моргнул всеми тремя глазами – и внезапно присел на корточки, уложив дубину на край аллеи. Покосился на сопровождающих, сделал понятный жест, приглашая подойти ближе.
Решились, хотя и не сразу. Сперва фотограф, оставшийся без снимков, за ним – курсант-летчик с девушкой, двое молодых людей с «паком» пива… А там и все прочие, включая мамаш с чадами от двух лет до восьми. Великан терпеливо ждал. Наконец, моргнув верхним глазом (тем, что посреди мощного лба), поклонился, прижал когтистую ладонь к сердцу.
– Здравствуйте, товарищ артист! – пионерским голосом отозвалась пенсионерка в белой панаме.
– Good afternoon, Mr. King Kong! – подхватил образованный курсант. – How do you like our City?
Уши дрогнули. Великан нахмурился, покачал головой.
– Не слышит, – рассудил фотограф. – А незачем было защиту от копирования ставить!
Мальчик лет десяти извлек из кармана кусок мела. Наклонился, чиркнул по асфальту раз, другой…
«Helo!»
Строгая мама поспешила мел отобрать и вписать недостающее «l».
Кинг-Конг кивнул с пониманием и полез за пояс. Оттуда был извлечен кожаный свиток – небольшой, в человеческий рост. Огромная лапища пристроила свиток на асфальте, развернула…
Собравшиеся кинулись вперед, обступили пергамент. Детям места не хватило, о чем поведал жалобный плач. Но и счастливцы поняли немногое. Ряд волнистых линий, дорожки странных знаков. Орнамент?
– Карта! – уверенно рассудил дед преклонных лет. – Иностранного происхождения, между прочим. Значит, шпион! Вы его тут, граждане, придержите, я за милицией схожу.
– Держи сам! – последовал дружный ответ.
Бдительный дед дернул шеей:
– Ми-ли-ци-и-и!..
Получив по той же шее, предпочел умолкнуть.
– Иврит, – вмешалась загорелая брюнетка с симпатичным носиком. – Очень древний вариант, но понять можно. Пропустите-ка…
Пропустили без возражений. Лишь бдительный дед буркнул неодобрительное о космополитах, которые, как известно, космы палят. Но очень, очень тихо.

16:44
…Свят Саваоф, свят Саваоф… 

– …Рефаим. Рефаим, сын… Сын Енаков.
Брюнетка всмотрелась в след от когтя:
– И внук Эмимов.
Когтем пришлось писать великану – на обратной стороне карты. Попытки взять мел или нацарапать что-то на асфальте оказались тщетными. Зато брюнетка орудовала мелом вовсю, заставив публику отойти, дабы прибавилось места.
– Про гражданство спросите! – подал голос старший милицейского патруля.
Стражи порядка наконец-то добрались до места происшествия.
– Земля Ездралион! – девушка выпрямилась, устало повела плечами. – Там он – должностное лицо, вроде нашего… Да, точно! Он – судебный пристав! Но не местного суда, а какого-то высшего…
Милиционер прокашлялся и на всякий случай поднес ладонь к фуражке, приветствуя коллегу. Но тут же спохватился:
– А чего он, гражданка, здесь оказался? У нас решения всяких там Едре… Ездральонов недействительны. Вы ему перетолкуйте, а то непорядок!
Взять мел брюнетка не успела. Кинг-Конг по имени Рефаим оказался понятлив. Могучие ручищи вознеслись вверх, к вечерним небесам, затем ладонь перевернула пергамент. Острый коготь ударил точно в центр изображения.
– Заблудился! – хмыкнули в толпе. – А нечего орангутангов брать на службу!
Коготь вновь уткнулся в рисунок на карте. Великан насупил все три брови и сжал ручищу в кулак.
– Бумммм!
Удар в грудь – один, другой, третий. Что есть силы, от всей великаньей души.
– Бумммм! Бумммм! Бумммм!!!
«Бумммм!», конечно, не услышали – кулачище лупил по волосатой груди беззвучно. Но догадались и представили; представив же, впечатлились.
Кинг-Конг кивнул на дубину, мирно лежащую возле аллеи, затем покосился не без злобы на рисунок. Шевельнул губами, да так выразительно, что некая юная дева покраснела.
– Мочить их будет, – без всякой необходимости вербализировал увиденное молодой человек. К этому времени он успел допить пиво из «пака». – Убивальная юстиция.
– Ювелирная, – поправил дружок. – С наждачком.
И вывод сделал:
– Весело, блин, у них!
Великан понял. Обиженный, полный укоризны взгляд, глубокий вздох. Ручища указала на карту, затем ладонь международным жестом ткнулась в жилистое горло.
Ребром.
– Достали, значит, – сообщил переводчик-любитель. – До горлянки дошло.
Кинг-Конг, кивнув, устремил ручищу в темнеющее небо – в зенит.
– Ого-о! – с пониманием протянул старший патруля. – Это, значит, на областном уровне, не ниже. Гражданка… Гражданка, город-то как называется? Надеюсь, не в нашей области?
Брюнетка замялась с ответом. Когда же открыла рот, собравшимся стало не до географии. Великан вскочил, с чудовищной ловкостью подхватил дубину…
…Прыгнул – бросил огромную свою тушу – на толпу.
– Ой-й-й-й-й!.. Йо-о-о-о-о!..
Исчез.
– Свят Саваоф, свят Саваоф, свят Саваоф!.. – с явным опозданием зачастила старушка-нищенка, подошедшая с троллейбусной остановки. – Свят, свят, свят…
– Пошел мочить, – без сантиментов констатировал молодой человек.
И завел дурным голосом:

Кишки на проводах – какое чудо!
Кишки на проводах я не забуду…

– Р-расходимся, граждане! – овладел ситуацией служивый. – Расходимся! Не будем нарушать!
Потом, чуть подумав, изменил прием:
– А свидетелей прошу ко мне! Проедем, значит, в отделение. Не волнуйтесь, ненадолго, к послезавтрему дома будете. Прошу, граждане, прошу! Первый кто?
Полюбовавшись опустевшей аллеей, он с удовлетворением хмыкнул и направился к подчиненным, успевшим придержать троих – тех, что стояли ближе к карте. Брюнетку с носиком зацепили первой.
Милиционер служебно улыбнулся:
– Все в порядке, граждане. Насчет послезавтра я шутканул. Но проехать все же придется. На предмет составления…
– Не придется, – перебил парень в сером костюме, заступая путь. – Со свидетелями будем работать мы. Свободны, сержант!
Как и во всех предыдущих случаях, начальственный рот начал раскрываться на штатную ширину приклада. На этот раз обошлось без «корочек» в сафьяне. Парень лишь отмахнулся:
– Идите!
Пошли…

17:40
…Погружение… 

– …пожалуй, все, – резюмировала брюнетка, перечитывая протокол. – Больше ничего и не вспомню. Только вот, товарищи… То есть, граждане… господа…
– Как угодно, – без улыбки перебил парень в сером. – Вас что-то смущает?
– Название города! Я хорошо знаю иврит, но… Не может ведь город называться Погружение?
Ее собеседник сложил листы протокола. Кивнул сочувственно:
– Понимаю. Могу успокоить – иврит вы действительно знаете. Но Тору, рискну предположить, давно не брали в руки. Город под названием Погружение истории неизвестен. А вот Гоморра – иное дело.

20:29
…И шестихренов серафим… 

– Кнао-кнао-кнао-кнао, – бормотал широкоплечий румяный бородач. Он сноровисто открывал бутылку, дабы разлить ея содержимое в классические «мухинские» стаканы. – Кнао-кнао… кнао-кнао-кнао… Окна! Да, именно окна!
Столь внезапный финал ничуть не смутил второго – худого, безбородого, лысого. Во-первых, привык. Во-вторых, не слишком и прислушивался. Больше смотрел – дабы не расплескалось и было правильно но́лито . Но бородатый дело свое знал. Опыт в три десятилетия чего-нибудь да стоит.
– Ок-на! Всенепременно окна! Окна-окнао-кнао-кнао…
Полутемная мастерская – бывший кирпичный гараж. Здесь в давние годы стояла «Победа», принадлежавшая дедушке бородача. Два рассохшихся кухонных стула самого подозрительного вида. Уж не с помойки ли? Табурет застелен рекламными проспектами, пустая бутылка…
…Высушенные емкости здесь не убирали из принципа. Считали это гнусной «ментовской» привычкой.
Благородные «мухинские» стаканы. Распечатанная пластиковая коробочка с плавленым сыром Viola. Одноразовый нож, тоже из пластика.
– Ну, дюралюминь!
– Дюр-минь! Вздрогнули!
Два широко известных в узких кругах художника-концептуалиста занимались привычным и очень важным делом – потребляли вдохновиловку под плавленый сырок. К занятию этому оба пристрастились еще в годы давние, для многих почти былинные, обучаясь в стенах Художественно-промышленного института.
– Окна! И только окна! – бородач ударил донышком стакана о табурет. – Поможешь?
Лысый без всякой охоты кивнул. Помощь, как он уже знал, требовалась не моральная, не интеллектуальная, а самая что ни на есть прозаическая. Окна! Их требовалось погрузить, разгрузить… Чудо, что такое вообще позволили устроить, пусть не на площади, но совсем рядом, на площадке художников.
– Помогу. Не дядю Васю же подписывать…
Не хочется, но ведь друзья! Бородач был удачлив, при деньгах, да еще имел брата, советника главы областной администрации.
…Помянутые окна находились во дворе, на помойке. Соседи затеяли евроремонт и меняли старые деревянные рамы на металлопластику.
– И все-таки вульгарно, – заметил лысый, вертя мухинское изделие в руке. – Как правильно сказал Сол Ле-Витт, мы, концептуалисты, выметаем все лишнее из видеоряда, позволяя на пределе обманутого попсой зрения увидеть великое Ничто. Высокопарно, но по сути верно. А ты – окна!.. Если расставить эту рухлядь кругом, как ты хочешь, со стороны получится дачный участок. А ты посередине будешь вроде пугала – ворон гонять. Смеяться станут.
Бородач шумно вздохнул:
– А балконная дверь?! Это же самое главное: окна, вход – и тот, кто всем этим управляет. Да, вход! Сейчас у нас в городе кто-то открывает окна неведомо куда. И вот вокруг будут окна – и дверь, через которую зайдет Некто. А я буду в центре, на этом табурете – с клавиатурой.
Лысый с недоумением моргнул. Удачливый коллега снизошел до объяснений:
– В этом-то и идея. Я уверен, что всеми чудесами командуют изнутри. Не марсиане, не психи у адронного коллайдера. Вот я и буду олицетворять. Одежонку подходящую я уже подобрал.
Лысый пожевал губами, отвернулся. Идея ему самому очень нравилась. Сестра-зависть, проснувшись, тыкала острыми пальцами в ребра.
– Есть прокол, – рассудил он. – Балконная дверь – это правильно. Но если никто не войдет, не встанет на пороге, это будет вроде той пьесы у Ионеску. Там – стулья, у тебя – хлам. Плагиат – полный пессимизм без просвета.
– Хммм…
Бородач подпер подбородок крепкой дланью, насупился.
– Есть скульптура Ленина. Правда, без ноги, левой. Но…
Лысый кивнул, стараясь не встречаться с приятелем взглядом. Настроение сразу улучшилось.
– Нет, не годится! Вешалку поставить? Так я не Станиславский! Кто там должен появиться? Кто? Кто?!! Окна-окна-окна-окнао-кнао-кнао…
Лысый не выдержал – улыбнулся во все свои двенадцать уцелевших при трех мостах. Ему было хорошо. Потянуло на классику, на вечное. Сказать бы какую-нибудь гадость, душевную, искреннюю…
– Да-а, задачка! С кондачка не решить!

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился…

– А?! – удивился сбитый с мысли творец.

И шестихренов серафим
На перепутье мне явился…

– А-а-а-а!!!
С грохотом рухнул стул, распадаясь на составные части. Бородач подпрыгнул, воздел кулачище к потолку:
– Серафим! Шестихренов!
– Что?
– Глобально! Мощно! Он и войдет!
Поглядел на замершего в нехорошем ожидании коллегу. Хмыкнул:
– И знаешь, кто им будет?
Лысый кинулся к выходу, опрокинув табурет:
– Нееееет!!!
– Дааааа!!!

День третий

В последний час! Новости! Сенсации! 
Любовницу премьер-министра зажарили в микроволновке!
Случайная находка на дне океана погубит сто миллионов человек!
Физик-гений предупредил человечество о страшной опасности!
Известную певицу посадили за решетку голой!
Апокалипсис! Четыре всадника над городом!

10:01
…Тянем-потянем… 

– Значит, задавили мятеж? – без всяких эмоций спросил Владыка Камаил Девятый, отставляя в сторону чашку с недопитым кофе. – Заткнули рты клеветникам? Не позволили мыслепреступлению свершиться? Похвально, похвально, мой старательный Микки.
Пятый из Седьмой Череды, чутко ловивший и тень интонации, предпочел вытянуться по стойке «смирно». Он даже дыхание затаил. Всевидящее начальство отреагировало:
– Какой вы сейчас, однако, смирный. Хоть в ангелы-хранители назначай! Как это вы изволили выразиться? «Да не будет помянут Отец Небесный всуе…». И еще «аминь» воткнули? Просто замечательно! Великолепно! Как думаете, в следующий раз ваши сотрудники будут столь же откровенны? Или станут докладывать только то, что по душе их игемону? Даже если я вас вышвырну во тьму внешнюю, вашему преемнику я не завидую…
Последний раз «тьма внешняя» была помянута начальством после ядерного испытания в Лос-Аламосе, что говорило о многом. Но Микки решился подать голос:
– Ссылка на Поправку Ноль делает бессмысленной всю нашу работу, шеф. Я лишь запретил сотрудникам группы строить версии на этот счет. Высшая воля – не в их компетенции. Надо сначала отработать все иные…
– …версии, – Владыка кивнул. – Слушаю вас. Версия первая…
Пятый из Седьмой Череды поежился. Он бы предпочел перевоплотиться в огненное колесо, ступить под своды парадного чертога. Там, в гулкой тяжелой тишине, легче произносить подобные слова. Здесь же, в уютном офисе с компьютером на столе, с кофейным аппаратом на подоконнике, поминать непоминаемое казалось невозможным.
– Скальпель Оккама выдумал не Оккам, шеф. Самое простое – самое вероятное. Поправка Ноль! Только Он, Отец Всемогущий, может устроить такое без особых хлопот. Нас ведь не всегда ставят в известность о Его замыслах?
Микки сглотнул. Умолк.
Начальство откликнулось:
– Версия принимается. Сегодня же извинитесь перед сотрудниками. Но, по сути, вы правы. К сожалению, как мне уже приходилось отмечать, у нас Царствие. Со всеми его атрибутами, в том числе с интригами у Трона… Итак, версия принимается. Ее разработкой займутся те, кому положено. Что следующее? Впрочем, позвольте мне самому. Интрига в верхах нашей Сферы. Керубов в расчет не берем, они – фельдкурьеры. Высшая ступень? Братья-серафимы?
Вместо ответа Микки взялся за портфель, раскрыл.
– Не вы первый до этого додумались, шеф!
На стол, впритык к чашке, легла старая разбитая клавиатура.
– Еле успели предотвратить. Два здешних умника решили устроить представление рядом с известной площадью. Один сидит среди груды окон и нажимает на кнопки. Второй, с куриными крыльями на поясе, изображает серафима. Так сказать, поддержку извне. Версия номер два, шеф.
Владыка Камаил Девятый рассмеялся:
– Вы были тогда еще очень молоды, Микки. А я хорошо помню время, когда Отец собрался творить Человека. Ох, и шум стоял! Мы не привыкли закусывать языки, высказывались вволю, от души. По Образу и Подобию! Кого? Смертную обезьяну? Да это же пострашнее черной дыры! Между прочим, Отец внял. Адаму позволили прожить без малого тысячу здешних лет, а вот его потомкам срок урезали. Слишком быстро взрослеют, из Образа становятся Подобием. Надеюсь, ваши умники не очень пострадали?
Пятый из Седьмой Череды пожал плечами:
– Рассолу мы им завезли, шеф. Оклемаются! Окна уже на свалке… Продолжаю: версия третья. Клавиатура, но без серафимов. Местный – человек – получил в свои руки нечто невероятное. Таких устройств на Земле еще не создавалось. Но все когда-то делается впервые. Считаю эту версию главной.
Начальник одним глотком допил холодный кофе. Еле заметно дрогнули губы:
– Обоснуйте!
Тонко уловив момент, Микки позволил себе вольность. Не просто шагнул ближе – наклонился, уперся кулаками в столешницу.
Улыбнулся:
– Старый фотоаппарат! Если бы это готовил кто-то из Сфер, такого прокола бы не случилось. Прореха в системе! Если правильно и осторожно потянуть за эту пленку, мы выйдем на автора.
Ноготь щелкнул по клавиатуре.
– Тянем-потянем, – равнодушно бросил начальник. – Вытянуть не можем… Кстати, я просмотрел список тех, кого вы завербовали. Меня заинтересовал самый первый, Сергей Илюшин.

17:34
…Птич-ка!.. 

…На окнах – полупрозрачные занавески. Вроде тюля, только темные. Или это свет шутки шутит? За темными занавесками – белый день, но в комнате горит электричество. И еще яркий полукруг от магния.
– Внимание! Сейчас вылетит птич-ка!..
Вылетела – больше века назад. Если задуматься, страшновато выходит. Того, что запечатлела фотопластинка, давно уже нет. Ни занавесок, ни комнаты, ни людей. Ни старинного аппарата на треноге.
– …Птич-ка!
И птички нет.
Сергей отвел глаза от экрана, потянулся к сигаретной пачке. Курил редко, как правило – одну сигарету в неделю. Сегодня уже третья. Врешь, четвертая.
Щелкнул зажигалкой, поморщился.
Г-г-гадость!
…Между окнами – портрет в раме. Висит косо, правый угол выше, левый – наоборот. Жуковский Василий Андреевич: юный, задумчивый, романтичный. Классик! Ему и место в этих стенах. Не Маяковского же с Демьяном Бедным в рамку вставлять!
В углу – многоуважаемый шкаф. Три дверцы, по верху – резной гребешок. На боку картинка пришпилена. Что на ней – не разобрать. Три пятнышка, и все. В центре – два стола с машинками-«зингерами». Со столов белое полотно свисает. Как вещала реклама: «Наши швейные машинки – помощницы многих!» Почему «зингеры» под портретом «побежденного учителя»? Да потому что в гимназии имени Гаршина идет урок рукоделия. Вернее, шел – на фотографию прервались.
– Птич-ка!
Сергей провел ладонью по лицу, загасил в пепельнице сигарету. Обещанный седым фотографом призрак манил – дальше, дальше… Фотограф, ха! Хозяин чудо-камеры системы «Москва 2» в тот год еще не родился. Его батюшка, и тот едва ли.
Книжки Сергей перелистал, не поленился в областную библиотеку забежать. Без толку, понятно. Про Анну Великовскую – нигде ничего. Про гимназию – крохи. Когда основана, кто директорствовал… Старые фотографии. Какой-то праздник, суровый лик очередной «директрисы». Забыли гимназию! Здание в войну бомбами разнесло в мелкий щебень. Архив увезли в начале 1930-х, живых свидетелей не осталось.
…Аня успела рассказать мало, больше спрашивала. А он и рад, черкал страницу за страницей. Ее ответы сразу, по теплой памяти, записать не догадался. Потом спохватился, но вспомнил жалкие обрывки. Батюшка умер от «испанки» в мае, обе сестры замужем, она – младшая. Еще поведала смешную историю. Вернее, это ей история показалась смешной. Весной революционного 1917-го батюшка, человек свободомыслящий, настоял на том, чтобы все семейные сбережения вложить в «Заем Свободы», выпущенный Временным правительством. Если подумать, обхохотаться можно. От займа через полгода лишь бумажки с картинками остались. От банковских сбережений – голый ноль. Конфисковали без квитанций.
Русская рулетка! И тут «пусто», и там, и сям тоже. Ни людей, ни бумаг, ни памяти, ни могилы.
Ни-че-го!
Сергею повезло – наткнулся в интернете на фото с «зингерами». Темноватое, четкости не хватает. То ли фотограф не слишком старался, то ли копия с десятой копии.
…В комнате восемнадцать человек. Учительница (еще не шкраб!) – молодая, симпатичная, в белой блузке. Высокая прическа, выразительный взгляд. Хороша! Ученицам до нее далеко, все одинаковые, скучные. Улыбаются через силу, хотя фотограф, поди, уговаривал.
– Птич-ка!
Ани нет. Шансов попасть на это фото у девушки с букетом осенних астр не было ни малейших. Ноль целых, ноль десятых. А в комнате (в классе!) она наверняка бывала. И машинку вертела, и с учительницей знакомство водила.
Что с того?
Еще не поздно стереть файлы в компьютере. Спрятать исписанные каракулями листы-обратки, забыть обо всем, заняться делом. Выполнить обещание, данное странному типу с собачьим именем Микки – невелик труд. Верно сказано: нельзя вглядываться в бездну. Особенно если нет в бездне ничего – и быть не может. Он мог увидеть Аню в кино, на кадрах старой хроники. Тысячи и тысячи их – теней, за которыми пустота и могильный мрак. Некого искать – и незачем оставаться.

Кто ты, мой друг, мой гость незваный, —
Жилец эфира иль земли?
От духа горного созданный
Иль зародившийся в пыли?

Сергей закусил зубами погасшую сигарету, выключил компьютер. Стихи мистика Фофанова ему не нравились. Жеманно, сладко до патоки, претенциозно…
…И – прямо в яблочко. Снайперской пулей в сердце.

Как сторож чуткий и бессменный
Во мраке ночи, в блеске дня, —
Какой-то призрак неизменный
Везде преследует меня.

Следит ревнивыми очами
В святом затишье, в шуме гроз
И беспокойными речами
Перебивает шепот грез.

Ему повезло. Если бы он нашел фотографию Ани…
– …Птич-ка!
Хватит! Забыть, забыть, забыть!..

17:51
…A chego eto bylo?.. 

Знаменитый Режиссер вышел из заботливо распахнутых (обе створки, как для короля!) дверей, дернул носом и почесал животик, нависающий над туго стянутым ремнем. Если быть честным, то в более непринужденной обстановке Режиссер тянулся бы пальцами ниже живота, но сейчас положение обязывало. Пусть и варварская страна, но все же – почет, цветы, пресса, официальные лица…
Bene, bene!..
Если уж совсем по правде, то без цветов Знаменитый Режиссер легко бы обошелся. Невелика радость – почести у barbari. Но здание! Не утерпел, глянул вверх. Отлично! Пятнадцать этажей, три корпуса, сотни окон. Яркий блеск стекла, ровные ряды желтого кирпича.
Не высший класс, конечно, но… Сойдет!
Режиссер вежливо распрощался с местным «capo». Как его звали? Впрочем, без разницы. Все варвары имеют одно – совершенно непроизносимое – имя. И одно лицо, не слишком отягощенное знакомством с великой европейской цивилизацией.
Творец кивнул свите – и засеменил в сторону гостиницы. Удобно – площадь перешел, и ты на месте.
…Площадь, где стояло желтое здание, ничем не походила на ту, где свершилось первое чудо. Она была больше, напоминая средних размеров аэродром. Ее окружали величественные дома, построенные в эпоху кровавой диктатуры и полного нарушения прав человека. Великолепная натура!
Eccellente!
…если подумать, то для него, Знаменитого, могли бы и авто подать. Не кого-нибудь привечают! Barbari. Дикие, невоспитанные варвары!
К варварам Режиссера занесло из-за желтого здания. Действие его нового…
(…и уже можно сказать – великого! Нет! Очередного великого!..)
…фильма должно было происходить в жуткой, утонувшей в вековых снегах Mosca. Там таких зданий, построенных смертниками из страшного Gulag, предостаточно, выбирай любое. Но деньги, деньги! Mia madre! Какие требуются деньги!
Знаменитый вновь глянул на желтую громаду. Для этого ему пришлось обернуться и задрать голову. В качестве компенсации он, не выдержав, почесал именно то, привычное и приятное место. Ужасайтесь, barbari, погрязшие в рабстве условностей!
С условностями, мешающими полной свободе личности, Знаменитый Режиссер боролся всю сознательную жизнь. Напрасно его выживший из ума zio (на самом деле – дедушкин брат), приходской священник из глухой деревенской Апулии, грозил молодому человеку ужасами Inferno. Ада будущий потрясатель душ и сердец не боялся. Подумаешь, Ад! Он открыл для себя Рай, царство истинной мужественной любви, не знающей преград и запретов.
Об этом Знаменитый и снимал кино. В каждом его фильме один мужественный непременно должен был возлюбить другого, такого же мускулистого, с крепким волевым подбородком…
Новый фильм про страшную сталинскую Mosca тоже был о любви. К amore прилагался сюжет с тайнами, погонями, зловещими призраками и кровавым вездесущим KGB. Сценарий великолепен, актеры великолепны. Режиссер чувствовал себя истинным signore del mondo. Он велик! Да, он действительно велик. И скромность тут ни при чем. Скромность не должна заступать дорогу verità.
Но деньги, проклятые soldi!
Съемки в северной столице стоили невероятно дорого. И тут, хвала Мадонне, подвернулись под руку эти доверчивые наивные варвары с их захолустным городом, где расценки смешны, а дома и улицы – киногеничны. Желтое здание – центр действия. Нет, око тайфуна! У входа с высокими колоннами главный герой встретит Его, единственного и неповторимого, здесь же рискнет жизнью, спасая возлюбленного от присланных лично Сталиным убийц.
Любовь! Любовь! Il vero amore è eterno!..
Бодро, чуть подпрыгивая, Знаменитый Режиссер семенил по брусчатке площади к гостиничному входу. Он чувствовал себя счастливым. Лишь в глубине души, кипящей любовью, шевелился неприятный злой червячок. Зря, ах, зря он вспомнил покойного дядюшку, этого мракобеса, поклонника и приспешника Муссолини!
Эдак и присниться может. Invano, invano!
Юного вольнодумца, открывшего для себя бесконечные горизонты истинной любви, дедушкин брат адом не испугал. Но старик был умен и языкат. Однажды вместо скучных наставлений он рассказал реальный случай из своей практики. В Апулии, как и в заснеженной Siberia, с законами дело обстояло плохо. Если точнее, никак. У русских справедливость олицетворял косматый Orso, в Апулии за грешником приезжали. Ночью, перед рассветом; за особыми злодеями – средь бела дня.
…Стук копыт. Вначале – чуть слышный, потом – громче. Forte, громче! И вот появляются они, в темных плащах, на худых черных клячах. Желтые черепа, пустые равнодушные глазницы.
L'orrore! Кошмар!
Юный грешник виду не подал, даже посмеялся, желая позлить настырного zio. Но первой же ночью услышал и увидел… Простыни пришлось стирать. Плохо было даже не это, а то, что сон время от времени повторялся.
…Тощие коняги. Улыбчивый оскал под капюшонами. Всадники прибыли за грешником, за плотью его и за пропащей душой. К счастью, они приезжали к Режиссеру не чаще раза в год. К тому же это был сон, пусть страшный, а такие сны, как твердо установлено, изобрел великий мерзавец Senor Sigmund Freud, дабы брать побольше денег с пациентов.
Деньги, проклятые soldi!
Знаменитый Режиссер почесал то, что чешется. Ради поднятия духа обернулся, намереваясь вновь глянуть на желтую громаду. Пусть снятся! Он снимает фильм! Великий фильм про великую любовь! Да, amore. Amore è eterno!..
Поглядел, возвеселился духом…
Ничего не понимая, с удивлением воззрился на небо. Обычное, осеннее… Красное! Нет, не красное – purpura. Багряное! Густой кровавый замес ударил по глазам. Рука дернулась, пытаясь закрыть лицо. Поздно!
Они были здесь.
Костлявые клячи (черное на крови!). Тяжелые капюшоны на плечах всадников. Скалятся желтые черепа. По небу, сквозь разбегающиеся в ужасе облака, ровным шагом, неостановимо, грозно…
Всадники ехали – плыли! – беззвучно, но Режиссер услышал стук копыт. Это кровь ударила в заледеневшие виски.
– Цок… цок… цок… Pec… ca… tore…
За ним! О, Святая Мадонна!
– Цок… цок… цок!..
Santa Patrona! За ним!..
– Mammina-а-а-а-а!
Стоя на коленях в теплой пахучей луже, Знаменитый Режиссер проклинал день, час, мгновенье, когда он впервые поддался, расстегнул ремешок форменных школьных штанов…
– Peccaminoso! Peccaminoso!..
Небо давно было прежним – светло-голубым, мирным. Но грешник все не решался поднять голову, взглянуть вверх. Он боялся увидеть черные следы тяжелых копыт.
– Vo blya! – не без удивления заметил идущий мимо варвар, выплевывая окурок.
– A chego eto bylo? – откликнулся второй.
И хлебнул пива из «пака».

День четвертый

В последний час! Новости! Сенсации! 
Какой стыд! Пьяная телезвезда опозорилась и утопилась!
То, что удалось разгадать археологам, привело их в настоящий ужас!
Ученые определили точную дату, когда Земля столкнется с астероидом!
Умер легендарный актер! И мы все тоже умрем!
Городские власти скрывают тайну о грядущем кошмаре!

11:19
…главное, не волнуйтесь… 

– Вы, главное, не волнуйтесь, – бросил Микки. – Владыка… То есть, шеф щепетильно относится к традициям. Воспринимайте все спокойно, без эмоций.
Сергей моргнул в ответ. То, что выдернули с работы, из офиса, на глазах ослепшего начальства, еще ладно. Но что с симметричным? Голос звучит бесстрастно, как сводка погоды на областном радио, но ведь волнуется! Причем больше, чем сам Сергей!
Рыжий и впрямь не слишком переживал. Он уже понял, что фирма, которую представляет Микки, куда круче той, где приходилось получать зарплату. А что руководство заинтересовалось, так вообще пустяк. За свою короткую жизнь Сергей успел навидаться шефов, начальников, начальничков, боссов и «бугров». Президентов видел – двух. И ничего. Молнии бьют по вершинам, орлы офисный планктон не клюют.
А Микки волнуется, трость из руки в руку перебрасывает. С чего бы?
– Документы не забыли, Сергей? Вот и славно. Во время доклада избегайте домыслов. Факты, факты и только факты.
Рыжий едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Хороша у Микки фирма, скипидарят планктон по-черному!
– Факты – значит, факты. Мы на машине – или пешком постоим?
– А?
Теперь моргнул симметричный. А между тем вопрос был по делу. Забрав Сергея с работы, Микки отвел его через проходной двор и маленькую, шумную, забитую автомобилями улочку во двор иной, огромный, окруженный пятиэтажками-«сталинками». Поговорили, стоя возле глухой, облупленной стены в торце крайнего дома.
Или начальство прямо здесь офис устроило? Налево, первый подъезд, где рыжая кошка на солнце греется?
– Пешком стоять не будем, – рассудил Микки. – А с шефом вы, Сергей, поосторожнее. Юмор он понимает, да. Но, не дай Отец, сам возьмется шутить! Он, знаете ли, умеет.
Закаменел лицом, оскалился. Бросил резко, грубо:
– Па-а-ашел!
И толкнул в грудь. Удар был силен, словно кулак тоже превратился в камень. Сергей успел подумать, что с точки зрения физики он должен падать на спину – назад, а не вверх. И, когда теряют сознание, вокруг все должно чернеть, а не наоборот…

11:25
…Леопард – шаг, и человек – шаг… 

Через белую бездонную пропасть шел Леопард. Не шел – шествовал, величественно переставляя мускулистые лапы. Острые крылья торчком, все семь глаз, созвездием выстроившись посреди широкого лба, смотрели сурово, не мигая.
Белый блеск острых клыков. Белый огонь вокруг. Бурлящий белый омут под ногами. Не отвернешься, не зажмуришься.
Сергей и не пытался. Страха не было. Какой тут страх, если судьба свела на одной дороге, висящей среди белой кипени, с семиглазым Леопардом! Предупреждали: не волноваться. А чего волноваться? Едва ли его направили сюда в качестве ланча.
Потом все эти мысли покажутся нелепыми. Если точнее, идиотскими. Удивит другое: почему на месте не помер? Разрыв сердца от меньшего случается. Хватило бы и белой пропасти, что распростерлась до невидимого горизонта.
Однако не помер. Не успев оглядеться, шагнул вперед – навстречу крылатому зверю. Леопард – шаг, и человек – шаг. Четыре лапы – две ноги. Семь глаз против двух. Сошлись быстро, хоть оба не спешили. Леопард поднял левую лапу, замер.
Рыжий парень пригладил шевелюру пятерней:
– Здравствуйте! Вы, наверное, главный?
Подумав, добавил:
– Интересно тут у вас!
Вспомнилось, что звери человеческую речь не всегда понимают, зато хорошо знают азбуку движений. Если Сергей Илюшин здесь гость, следует вежливость проявить.
Поклонился. Не слишком низко, но уважительно.
Леопард с одобрением рыкнул, опустил лапу и тоже склонил ушастую голову. Затем, обождав, раскрыл пасть и резко дунул.
Тьма!
Белый огонь исчез. Сергей упал, как предписано физикой – на спину, прямиком в мягкие глубины кожаного кресла.
– Вы правы, Сергей. У нас тут бывает интересно.
Леопард обрел дар речи, перестав быть леопардом. Минус две лапы и крылья, плюс две руки. Минус пять глаз, плюс серый скромный пиджак. Серые брюки, черная рубашка без галстука. Ликом обычен, годами обременен, но не слишком. Крепок, мускулист, как и подобает пятнистому зверю.
…кабинет проще, чем у Сергеева начальства. Компьютер на столе, кофеварка в углу.
Старомодный телефон.
– Камаил, – леопард протянул крепкую ладонь. – Предупреждаю: «господина» не поминайте. У этого слова имеются однокоренные, которых лучше избегать. Особенно в этих стенах.
Рыжий покинул гостеприимное кожаное лоно:
– С-сергей.
Рукопожатие оказалось мягким. Когти были спрятаны.
– Надеюсь, вы не в претензии по поводу виденного. Встретить гостя без церемониала – это значит оскорбить и его, и себя. Полный парад был бы слишком официозен, так что можете считать, будто я вышел к вам в виц-мундире. Торжественную часть объявляю завершенной. Кофе будете?
Сергей сглотнул. Во рту было сухо, горько.
– Пожалуй… Да, Камаил, я помню. Пожалуй, не буду. Я вот, отчет принес…
Папка с файлами лежала в кресле.
– Отчет? – Камаил вздернул брови на лоб. – Ну, если вы предлагаете так начать нашу беседу… Слушаю!

12:01
…Коллайдер не предлагать… 

Камаил отложил в сторону последний лист. Глянул с интересом:
– Откуда данные, если не секрет?
Угревшись в кресле, Сергей чуть не ляпнул: «Элементарно, Ватсон!». Ответил с осторожностью – когти! Когти!.. – подбирая слова:
– Открытая информация, Камаил. Фотограф, Вадим Васильевич…
– Просто «фотограф», – острый ноготь взлетел к потолку. – Аккуратней с именами!
– Фотограф работал на историческом факультете. Если куда и ездил по службе, то в экспедиции. Все дайджесты отчетов выложены. Очень кратко, но кто руководил и кто фотографировал, указано. И снимки выложены. Ва… Фотограф скромностью не отличался.
Начальство кивнуло и вновь углубилось в текст.
– Это – область, недалеко от нас. Несерьезно… Крым, снова Крым… Уже перспективнее, можно копнуть.
– И еще…
Сергей кашлянул.
– Такие, как… фотограф, к аппаратуре относятся бережно. В чужие руки предпочитают не давать. Если он одолжил свою «Москву», значит, не слишком ее ценит и мог дать кому-то другому. Год назад, и пять лет, и двадцать.
Камаил еле заметно улыбнулся.
– Значит, исследуем аппарат. Но позже… Мне кажется, Сергей, что мы не замечаем чего-то важного. Собственно, поэтому я вас и пригласил. Вы местный, вы – человек…
Рыжий парень вздрогнул. Он – человек.
Он-то человек…
– На ваш город в последнее время так и валятся напасти. Миражи – часть видимая, но есть иное, властями скрываемое. Резкая вспышка психических заболеваний, например. Областная больница не справляется, наиболее опасных отправляют к соседям. Рост уличной преступности, вандализм, семейные конфликты с вызовом милиции. Явный отрицательный фон. Что вам приходит в голову? Пусть самое фантастическое, невероятное.
Подумав, уточнил:
– Коллайдер не предлагать. Уже проверили.
– Артефакт, – подхватил ничуть не удивленный Сергей. – Хотели фантастику? Древний артефакт чудовищной мощи. Атлантида, Лемурия, инопланетяне – строители пирамид. Годится?
Леопард глянул с укоризной:
– С терминами тоже осторожнее. «Артефакт» – это не древняя реликвия, как думают ваши горе-переводчики. Это предмет из иного времени, попавший в древний слой. Своим невежеством вы мир не разрушите, но смеяться будут. Кстати, клавиатуру в качестве первопричины нам уже пытались всучить. Не подошла!
Полагалось бы устыдиться, но рыжий задумался.
– Из иного времени? Как в четвертом «Индиане Джонсе»?
Видя недоумение начальства, Сергей уточнил:
– Это фильм такой. Четыре фильма и сериал. Первый про Ковчег Завета…
Не договорил – белизна ударила в глаза.

День пятый

В последний час! Новости! Сенсации! 
Всплыли страшные факты о городской канализации!
Звезда сериалов наконец-то показала свое роскошное тело!
Это уже не скрыть: людей забивают на мясо!
Пьяные звезды купаются в напалме и отжигают!
Море крови течет по городу! Никому не спастись!

12:17
…Стлашно… 

– Папа! Папа!
Девочка лет пяти радостно тыкала пальчиком под ноги:
– Та-ла-кан! Еще один! Еще…
Папа поправил очки, но оборачиваться не стал.
– Не «талакан», а таракан. Хочешь снова к логопеду?
– Ну, таракан, – неохотно согласилась дочь. – А к рогопеду не хочу. И это не таракан, а кузнечик.
Папа, человек серьезный, задумался. Он все-таки не утерпел, скосил глаза вниз.
– Даже не кузнечик, – констатировал папа, рассмотрев то, что ползало возле его портфеля. – Это, принцесса, саранча. Вредитель сельского хозяйства.
Девочка скорчила строгую мину, явно пытаясь подражать отцу. И задала вполне логичный вопрос:
– А чего она сюда пришла? Здесь сельского хозяйства нет.
Они стояли за деревом, за огромным стволом старого тополя, росшего впритык к шестиэтажному дому послевоенной постройки. В узком промежутке между темной корой и белой кирпичной кладкой хватало места как раз для двоих. Не слишком надежное убежище, но иного на улице не оказалось. И хорошо, что так.
Рядом завопили: громко, визгливо. Звон стекла, отчаянный лай сигнализации. Папа обнял девочку, прижал к себе. Та затихла, зажмурилась…
Все началось у перекрестка. Две улицы, побольше и поменьше, обе забиты машинами – дневной траффик, парковка у обочины. Возле уродливого здания, новодела в стиле «модерн» – авто со служебными номерами. Река прохожих, неостановимо текущая по тротуарам, чудесным образом умудрялась огибать «модернового» ублюдка стороной.
Налоговая…
Первый крик услышали за пять минут до полудня. Вначале широко распахнулась дверь, украшенная табличками с государственным гербом. Такое происходило с завидной регулярностью – входили, выходили, иногда выбегали. На этот раз из двери не вышли, не выползли – выкатились.
– Жуки-и-и-и!..
Женщина лет сорока умудрилась неведомым маневром прокатиться через порог, пересчитать ребрами ступеньки, при этом продолжая не только кричать, но и охлопывать себя всюду, куда дотягивались руки:
– Жуки! Спасите-е-е! Милиция-я-я!..
Вслед за нею густой волной хлынуло желто-серое, клубящееся, распадающееся мелкими, скачущими брызгами. С десяток прохожих успели отскочить, одного сбили с ног, еще один поскользнулся сам.
– Бегите! Бегите-е-е-е!..
Совет услыхали, совету последовали. Улица исчезла, залитая обезумевшей толпой. Людская волна плеснула на перекресток, останавливая движение, понеслась дальше, опрокидывая, подминая, топча и калеча.
Папе и дочке очень повезло. Но за тополем нашлось место лишь для двоих.
Жуки, они же кузнечики и саранча, растеклись тонким слоем по тротуару и проезжей части. Наиболее отчаянные горожане пытались их давить, но каблук проходил сквозь прыгающую мелочь, не нанося ей вреда. Люди не верили, вновь лупили подошвами по асфальту. Мерзость не давалась и не давилась. Самые наглые жуки расправляли зеленые крылья и устремлялись в полет.
Зазвенело первое стекло. Разбили витрину магазинчика с призывным розовым кроликом на вывеске и загадочной надписью «Интим». Вначале на это не обратили внимания. Но едва толпа чуть схлынула, кто-то, поднатужась, оторвал от асфальта железную урну и метнул ее в соседнюю витрину. Это был ювелирный. Взревела сигнализация. Толпа, войдя во вкус, уже била стекла в роскошном бутике на углу.
Булыжник с радостным звоном влетел в окно Налоговой:
– Бей!!!
Жуки оказались забыты. Прыгают себе и прыгают, никому не мешают. Пострадавших подняли с асфальта и поволокли через дорогу – туда, где темнела шестиэтажка районной больницы. Взвизгнула тормозами «скорая», неведомо как проехавшая через автомобильный затор. Но бо́льшая часть народа занялась важным делом. Магазинов в этом районе полным-полно, один другого краше и богаче. А еще кафе, а еще ресторан «Охота»…
Ешь ананасы, рябчиков жуй!
В ювелирном путь заступила охрана. Внутрь не пустила, но витрины защитить не смогла. В бутике единственного стража просто затоптали. Сквозь разбитое стекло выпорхнула белая чайка – летняя дамская шляпка.
– Налета-а-а-ай! Подешевело-о-о!
Сухо треснул первый выстрел. Прокатилось истошное:
– Убиваю-ю-ю-ю-ють!..
Налоговую не грабили – громили кто как и чем во что. В окно влетела смоченная в бензине тряпка. Полыхнуло, плеснуло желтым пламенем, черным дымом. Здание огрызнулось – сразу из двух стволов.
– Стлашно! – еле слышно прошептала девочка.
Она прижималась к всесильному, всемогущему папе. Тот пытался улыбнуться, что-то сказать, успокоить. Нужные слова сбежали, улетели в теплые края. Даже «рогопед» не вспомнился.
Стлашно…

12:35
…эй, приударь, приударь, приударь!.. 

– Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!
Les aristocrates à la lanterne… —

…фальшиво, но с душой промурлыкал художник-концептуалист, широко известный в узких кругах. Он огладил густую бороду, глянул в окно. Качнул лохматой головой:

– Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!
Les aristocrates, on les pendra!

С высоты четвертого этажа происходящее обрело истинный масштаб. Кипящая толпа, осколки стекол на тротуарах. Густой дым над Налоговой. Растерянные огоньки милицейских мигалок. Жуков не разглядеть, но желто-серый туман, истончаясь и вновь загустевая, вид имел зловещий. Художнику вспомнились рисунки с полей Первой мировой. Газовая атака, серая полупрозрачная дымка. Люди – мертвые и живые, но все равно обреченные.
Если присмотреться, очень похоже.
Оставив бороду в покое, художник ткнулся лицом в стекло:

– Эй, приударь, приударь, приударь!
Аристократов на фонарь!

Бородачу завидовали не зря. Он был не просто даровит, но и везуч до неприличия. В больницу-шестиэтажку художник вошел ровно за минуту до первого крика. Фортуна! И повод-то пустой – отдать бутылку коньяка плюс две сотни баксов знакомому врачу-кудеснику, поставившему на ноги престарелую тетушку. Не поехал бы – не увидел. Опоздал бы, промедлил…
Нет, о таком лучше не думать!
С безопасного удаления он мог не только наблюдать и любоваться, но и оценивать. Инсталляция удалась на славу. Подумав, художник не без доли самокритики признал: на такое ему не хватило бы воображения. Затея с окнами казалась теперь мелкой, противной, пошлой. Рамы! Клавиатура! Нашел, чем удивить…
Вот если бы дым до небес, а толпа – водоворотом!
Мысли, словно ударившись о преграду, потекли по иному руслу. Друг, лысый неудачник, просил денег взаймы. Сперва бородач твердо решил: не дам ни копейки. Жалко? – нет, не жалко. Пропьет, серафим шестихренов! И так пропил все, что можно. А ведь талантлив, талантлив! Вслух такое не произнесешь, язык завянет. Но наедине с самим собой почему бы не признать?
Деньги он даст. Авось бедняга хоть часть на дело потратит. Краем уха бородач слыхал, что друг с голодухи вынужден был взять заказ по ремесленной части. Резная мебель, кажется, или посуда. Довели человека!

– Эй, приударь, приударь, приударь!
Нынче народ – над миром царь!

Народ-царь продолжал свое царствие. Ближайшие магазины зияли пустыми витринами. Толпа текла дальше, крики перемежались хлопками выстрелов. Дым над Налоговой густел, наливался аспидной плотью. Словно из-под земли вынырнул «Беркут» – два десятка верзил в черной униформе. Выстроились у обочины, наскоро проверили снаряжение. Больше ничего не успели. Шальное белое авто, скользнув тротуаром, ударило прямо в середину строя.
Бородач поморщился.
Отвернулся.

– Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!
Les aristocrates, on les pendra!

И подвел итог – тоже цитатой, но менее известной:
– «Все надо в меру», – сказал Неру.

17:04
…куда все попрятались?.. 

– …Администрация считает недопустимыми противоправные действия, – с трудом выдавил Большой Начальник, – повлекшие за собой тяжкие последствия, в том числе нарушение гражданских и имущественных прав…
Наглых репортеров со стороны на этот раз не было. Запись шла в студии, но данное обстоятельство радовало слабо. Чему вообще можно радоваться в такой день? Даже красный глазок видеокамеры смотрел со злым, плохо скрываемым ехидством.
– И напрасно лица, затеявшие и осуществившие дерзкий акт, надеются избежать ответственности за совершенные преступления. Пусть не кивают на мифическую саранчу. Мы знаем эту саранчу! Имена, отчества, фамилии! На совести этих негодяев не только огромный материальный ущерб, но и человеческие жертвы, число которых в настоящее время уто… точня… уто…
Слово застряло во рту. Большой Начальник с омерзением понял, что запись придется повторить. Эта попытка была четвертой.
– Уточняется, бля!.. Все! Перерыв!
Красный глазок погас, успев, однако, подмигнуть самым наглым образом.
…Разграбленный бутик записан на имя жены. «Интим» числится за двоюродным братом. Кафе – тоже за братом, но родным. В налоговой служит супруга. Через неделю в город собирается приехать Президент.
– Воды принесите! Воды, я сказал!
Он огляделся:
– Куда все попрятались, вашу мать?

18:21
…нет, не искать – найти!.. 

Огненные колеса-многоглазы в последний раз полыхнули огнем, озарив своды чертога. Пространство дрогнуло, распалось стекляшками калейдоскопа…
– Прошу садиться.
Огонь сменился ровным электрическим светом. Уютный конференц-зал, плазменный экран на стене, мягкие стулья полукругом. Стол с телефоном, кафедра. Владыка Камаил Девятый обождал, пока подчиненные разместятся, сам же садиться не стал. Отвернулся, ни на кого не глядя:
– Что там сейчас?
Пятый из Седьмой Череды вскочил. Взмахом руки оживил экран, шагнул к столу:
– Час назад все успокоилось, шеф. На удивление быстро. Курсантам из университета внутренних войск даже работы не нашлось.
На экране был вечерний город: обычный, будничный. В центре – огни и шум, на окраинах – темнее и тише. Поредевшие потоки машин, молодые ребята в касках скучают у черного остова Налоговой. Громада желтого здания на краю площади.
– И еще…
Микки кивнул одному из подчиненных, сидевшему в первом ряду. Тот встал, раскрыл папку-скоросшиватель:
– Владыка! За истекший час не было ни одного звонка в милицию. В «скорую» телефонировали, но всего дважды. Обычно в это время самый пик звонков…
– Устали и спать легли, – в равнодушном голосе Леопарда краешком мелькнуло раздражение. – Перетрудились, бедняги! Жертв много?
Микки со значением прокашлялся:
– Смертных случаев нет!
Брови Владыки недоуменно вздернулись. Пятый из Седьмой Череды с удовольствием повторил:
– Нет! Раненых много, трое останутся инвалидами… Шеф! Мы и не думали вмешиваться. Третья Сфера проснулась, хранители выслали усиленную череду. Они серьезно нарушили правила, но отвечать придется их Сфере, а не нашей. А я лучше пострадаю за избыток ложного гуманизма…
– …Чем за плохую цифру в отчете, – закончил Леопард. – Растете, игемон! У врачей, подобных вам, больные прекрасно себя чувствуют – и мрут, как мухи. Ладно, продолжайте.
Движением ладони Микки погасил экран, повернулся к сидящим в зале. Встал некто из второго ряда, весьма, впрочем, сходный с предыдущим.
– Владыка! Мы провели предварительный анализ всех установленных случаев. Теоретически…
Он замялся, глянул на Микки. Тот кивнул: говори, мол.
– Чисто теоретически, Владыка! Это может быть нечто, по функциям сходное с Ковчегом Завета.
– По функциям сходное, – медленно повторил Владыка. – Язык не сломали, Восьмой из Череды? Вы знаете на Земле что-то, сходное с Ковчегом? По функциям? Для ясности: ни до, ни после Синая ничего похожего к людям не попадало. Подтверждение этому я получил час назад.
Леопард мотнул головой в сторону телефона. Ответом было ледяное молчание. Каждый знал, что белый старомодный аппарат на столе начальства – связь не городская, не междугородняя, даже не внутренняя, закрытая от «прослушки». Такой телефон по пустякам не звонит.
– Рискну все же утверждать, что это может быть Ковчег, Владыка, – набравшись смелости, продолжил Восьмой. – Однако есть обязательные условия. Ковчег должен находиться в городе, близко от центра. Те, кто с ним обращаются, абсолютные профаны. Дикари! Ковчег ставят на бок, переворачивают, по нему бьют чем-то тяжелым. Естественно, никакой Скинии нет, защита отсутствует. Представить такое трудно, но я говорю лишь о теории.
Леопард смотрел исподлобья, молчал.
– О Ковчеге, Владыка, – подхватил Микки. – О том, что был дарован Отцом на Синае. Мы получили подтверждение, что он по-прежнему на месте. Ни одна преграда не нарушена, чужие за охраняемый периметр не заходили. Более того! Мы пересмотрели все публикации за последние годы. Вы знаете, среди людей масса любопытствующих…
– Индиана Джонсов, – уточнило начальство.
– Да, шеф. Но никто из них даже не подозревает, где искать. Ковчега в городе нет и никогда не было. Я имею в виду, настоящего.
Экран ожил, плеснул чернотой с золотом. На угольном фоне светился ровным теплым огнем силуэт с двумя крылатыми Хранительницами по бокам. Гладкий металл рассечен лентами орнамента, низкое подножие, хитрые завитки вдоль краев.
Леопард повел крепкими плечами и внезапно улыбнулся:
– Он не совсем такой, парни! Какой именно, сказать не могу, права не имею. А ну-ка, проверим, чему вас учили. Микки, начинайте!
Пятый из Седьмой Череды выпрямил спину:
– Все, как Я показываю тебе, и образец скинии и образец всех сосудов ее; так и сделайте. Сделайте ковчег из дерева ситтим: длина ему два локтя с половиною, и ширина ему полтора локтя, и высота ему полтора локтя; и обложи его чистым золотом, изнутри и снаружи покрой его; и сделай наверху вокруг его золотой венец…
– И вылей для него четыре кольца золотых, – стройным хором подхватила Череда, – и утверди на четырех нижних углах его: два кольца на одной стороне его, два кольца на другой стороне его. Сделай из дерева ситтим шесты и обложи их золотом…
Владыка поднял руку, призывая к молчанию:
– И вложи шесты в кольца, по сторонам ковчега, чтобы посредством их носить ковчег; в кольцах ковчега должны быть шесты и не должны отниматься от него. И положи в ковчег откровение, которое Я дам тебе…
Опустил руку, дернул уголком рта:
– Именно так! Описание точное, но важны детали. В них-то вся хитрость. А эту картинку мы придумали специально для Индианы Джонса. Если уж прятать, то серьезно. Искать Ковчег могут не только люди… Мы постарались.
– Шеф! Владыка! Расскажите!
Камаил, улыбаясь, смотрел на золотой силуэт:
– Не время. Когда-нибудь, лет через пять… тысяч. Вам нужно знать лишь то, что следы мы замели основательно. Спрятали три фальшивых ковчега, протоптали к каждому тропу. Даже указатели расставили! Само собой, подделки ничем не напоминали настоящий. А еще мы распустили слухи про дюжину тайных хранилищ. Часть наших версий до сих пор весьма популярна.
Помолчал, хрустнул пальцами:
– И все было бы хорошо. Но вы правы, Микки, бритву Оккама изобрел не Оккам. И Вы правы, Восьмой, насчет «функций». Ковчег – величайшее творение Отца. Дерево ситтим и золото – оболочка, корпус. То, что внутри, непредставимо не только местным обитателям, но и нам с вами. Однако Ковчег все-таки изготовили люди, а что сделано один раз, может быть повторено. Если теоретически в городе предполагается Ковчег, мы обязаны его искать…
Леопард резко повернулся:
– Нет, не искать – найти!

21:42
…Бог ехал в пяти машинах… 

– Не открою, – глухо, еле слышно ответили за дверью. – Поздно уже. И я вас не знаю.
Те, что пришли, быстро переглянулись. С таким же успехом они могли глядеться в зеркало: одинаковые лица, прически, костюмы. Разница имелась, но в сумраке лестничной площадки гости казались близнецами.
– Вадим Васильевич, – стоявший справа повысил голос. – Просьба открыть – всего лишь дань принятой здесь вежливости. Без двери мы можем обойтись, но ремонтировать стену вам выйдет дороже.
Молчание. Кашель. Скрежет задвижки.
– Хорошо. Открываю…
На старом фотографе была пижама, полосатая, как в санатории. Синее на белом. Рукава коротковаты, нижняя пуговица оторвана. Бросив беглый взгляд на гостей, Вадим Васильевич насмешливо скривил рот.
– Ордер имеется?
Одинаковые вновь переглянулись.
– Вы читали книгу, – сказал тот, что слева. – Для этого вам пришлось сменить очки. Они лежали в верхнем ящике комода. Заинтересовал вас сборник стихов Бориса Слуцкого 1991 года издания. Последнее, что вы, Вадим Васильевич, успели прочитать…
Гость на миг задумался. Процитировал ровно, без тени эмоций:

– Однажды я шел Арбатом,
Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана.
Было поздно и рано.
Серело. Брезжило утро.
Он глянул жестоко, мудро…

– Это не ордер, – равнодушно бросил фотограф. – Это всего лишь штукарство. Глупый следак всегда с такого начинает. Все, мол, знаю, ваши подельщики расколись. Имел некоторый опыт, так что вы меня, граждане, не удивите. Ну, раз ордера у вас нет…
Он взялся за дверь.
Стоящий справа поднял руку:
– Обождите! Предлагаю продолжить переговоры в более комфортных условиях…
…И мир рассыпался мелкими осколками. Тьма, свет, вновь темнота и снова свет, на сей раз яркий, полуденный.
– Да, так, пожалуй, будет лучше.
Июльское солнце. Безбрежная небесная синь. Темная чаша моря вдали. Серая земля, трава желтая, жухлая… Порог, впрочем, остался. Теперь он был мраморным, в три ступеньки. Мраморным стал и дверной проем – аккуратный четырехугольник, вырезанный в полуразрушенной каменной стене. Ни окон, ни потолка, ни пола. Лишь небо над головами – и галька под кедами.
На кеды фотограф посмотрел первым делом. Провел рукой по рубашке-ковбойке, завязанной узлом, скользнул ладонью по шортам, сшитым из грубой, защитного цвета ткани. Хотел что-то сказать, но вместо этого осторожно поднес пальцы к лицу. Дотронулся, резко выдохнул…
Тот, что стоял слева, улыбнулся. Вынул из кармана зеркальце:
– Желаете убедиться?
Зеркало Вадим Васильевич не взял, соблюл характер. Пригладил черные, без седины, волосы, оскалился рядом белых ровных зубов. Глаза блеснули молодым злым огнем:
– Удивили, но не слишком. Эту метаморфозу следует понимать, как перевод в теплую камеру с телевизором?
– Вроде того, – согласились правый и левый. – 1975 год, Херсонесская экспедиция. Золотые деньки, правда? Сколько вам было тогда? Тридцать? Будьте справедливы, Вадим Васильевич! За такую метаморфозу иные согласны заплатить миллиард. Вам – бесплатно, в качестве бонуса.
Фотограф хотел огрызнуться, но в последний миг передумал. Махнул длинной рукой, присел на камень.
– Ладно, убедили! О чем пойдет речь? Закону я готов помочь и без подобных фокусов. Но вы, кажется, из иного ведомства?
Тот, что слева, поднял руку, ловко поймал нечто тяжелое, в потертом кожаном футляре. Взвесил на ладони, взглянул с вопросом.
– Это мой фотоаппарат, – узкие плечи дрогнули. – «Москва 2», старый приятель. Надо же, какие разные личности им интересуются! В чем проблема? Он же и так у вас!
Вадим Васильевич глубоко вдохнул горячий, терпкий воздух:
– Если желаете, могу снять вас на фоне руин. Туристы предпочитают Базилику 1935 года, там колонны красивые. Или вы, граждане, на пленке не фиксируетесь?
– Аппарат действительно у нас, – сказал тот, что слева. – Назад вы его, Вадим Васильевич, не получите. Более того, по ряду причин мы не имеем права вам за него заплатить. Но возможен обмен: любая фотокамера на ваш выбор. Если хотите, точная копия этой. А еще нам нужен подробный, очень подробный рассказ. Что вы этим аппаратом снимали? Кому одалживали? Придется все вспомнить, Вадим Васильевич! Не думаю, что вы торопитесь назад. Здесь, в 1975-м, знаете ли, неплохо! И вообще, с нами лучше ладить. Мы представляем очень серьезную структуру…
Фотограф тряхнул смоляной шевелюрой. Пальцы сжались в кулак:

– Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана…

22:58
…любовь! любовь!.. 

Едва дождавшись, пока закроется дверь, Знаменитый Режиссер опустил руку, куда требуется, и принялся с наслаждением чесаться. Покончив с этим важным делом, он, как и был, в трусах от Армани (boxer, спецзаказ), поплелся к столику. Там ждала початая бутылка Chianti 1981 года. Глотнул из горлышка, вознес взгляд к серому гостиничному потолку.
Barbari! Maledetto barbari!
Режиссер чувствовал себя несчастным. Ему не нравился отель, не нравился новый бестолковый секретарь, который ко всем своим недостаткам смущается, когда его целуют в шейку. У него болело там, где чешется, он скучал по трем своим бой-френдам, оставшимся в далекой, но прекрасной Italia.
…И ревновал! Ревновал! Двадцать пять лет разницы, не шутка. Oh, gioventù, bella gioventù! Где ты?!
Но хуже всего – эти варвары. Они были ленивы и необязательны. Fannulloni, fannulloni! Из двадцати звонков, сделанных секретарем, удачными оказались четыре. А остальные? Кто просто не подходил к телефону, кто обещал сделать срочный заказ через два дня, через три, через неделю. А ведь каждый день, каждый час – это деньги, questi soldi di brutto! Знаменитый слышал, как деньги капают, утекая из его карманов.
– Кап! Кап!.. Dannazione!
А этот мерзавец оказался попросту пьян!
Режиссер с сопением схватил папку со сценарием. Выхватил десяток фотографий, разложил веером. Mio Dio! Любой мастер в Италии давно бы уже все сделал, аккуратно и красиво. Italia – мать всех искусств и ремесел, не чета глухой provincia. Если бы соотечественники не были такими жадными!.. Пришлось довериться варвару, поручить чуть ли не главное в его фильме. Великом, великом фильме!
Варвар пьян. Получите – распишитесь! Bastardo! Знал бы он, сколько пришлось выложить за фотографии!..
Знаменитый Режиссер вернулся к почесыванию. Это успокаивало, вносило мир в страдающую душу. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Варвар к завтрашнему утру проспится. Все прочие тоже возьмутся за ум, иначе не получат и ломаного медяка. Юрист (этот-то никогда не смущается!) составил отличные контракты – железные, непробиваемые…
Он снимет великий фильм! Il film Millennium!
Режиссер сладко потянулся, поправил трусы и вспомнил лицо молодого бармена из istituzione на первом этаже. Даже не лицо, а… Нет, мордочка симпатичная, и подбородок правильный, волевой. Хоть и варвар, но душка. Bene, bene!..
С опаской он покосился в сторону окна, выходившего на страшную площадь. Вскочил, суетливым движением задернул штору – и решительно поднял телефонную трубку.
Любовь! Любовь! Amore è eterno!..

День шестой

В последний час! Новости! Сенсации! 
Телеведущую распили бензопилой на глазах у всей страны!
Синоптики уже не молчат. Всемирный потоп начался!
Найдена уникальная девочка, которой 500 лет!
Стало известно, как довести женщину до пика блаженства!
Скоро ли мы погибнем? Да, скоро! Они уже в студии!

13:15
…всего лишь физика… 

– У нас к вам поручение, – скучным голосом повторил Микки.
Он глядел мимо собеседника, куда-то в пространство. Знакомая трость с легким стуком приударила по носку старомодного ботинка.
Сергей прикинул, стоит ли отвечать. Первую попытку симметричного он проигнорировал.
С утра накатило – всесокрушающей волной, страшнее той, что на днях грозила городу. Не хотелось ни думать, ни вспоминать, ни тем более любоваться зеркальной физиономией. Перед тем, как идти на работу, Сергей включил компьютер – и, сцепив зубы, стер все, что лежало в папке с инициалами А. Н.
Мир твоей душе, Анна Николаевна!
Прости своего призрака!..
На работе отвлекся, даже увлекся. Такое с ним случалось редко. Заглянувшее в офис начальство – слава богу, здешнее, не в пятнистой шкуре – кивнуло, одобряя. Даже поставило в пример. Остро запахло премией и, кто знает, давно обещанным повышением. Жизнь продолжалась. Искать что-то иное не имело смысла. Хотя бы потому, что иного быть не могло.
Микки подкараулил Сергея возле кафе, в обеденный перерыв. Молча указал на ближайшую подворотню, за которой лежал грязный двор. Сергей хотел сделать вид, что не заметил, даже не узнал. Потом решил съязвить насчет любви Микки к городским клоакам…
И свернул в подворотню, выудив из мятой пачки сигарету. Кажется, симметричного раздражает дым. Закурил, сдержал подступивший к горлу кашель, паузу выдержал.
Ответить?
– Я думал, Микки, что меня уволили. В окошко выкинули, прямо посреди разговора. Бах – и я на заднице, в прямом смысле. Хорошо еще, в лужу не усадили.
Зеркальное лицо дрогнуло. Трость ударила в пыльную землю:
– Лужа высохла, Сергей. Последний дождь был пять дней назад, за восемь часов до того, как вы ступили на известную площадь. Сами виноваты! Шеф честно предупредил, что от некоторых слов лучше воздерживаться. Особенно там, куда вас позвали. Нам-то можно, при известной осторожности. Но вам, человекам… Могли бы и в пепел обратиться. На заднице – не худший вариант.
Рыжий быстро изучил двор. Да, приземляться будем без всякого комфорта.
– Значит, надо избегать слова на букву «к»?
– Называйте данный предмет «Изделием», – Микки достал из внутреннего кармана пиджака свернутую вчетверо бумагу. – Вполне в здешних традициях. Вот вам список, в нем пять фамилий. Имена и отчества не у всех. Где можно, указано место работы. Правда, все это было давно…
– …И неправда, – подхватил парень. – Микки! Вы же всезнающий, всемогущий, всепроникающий. Архивы в вашем распоряжении, наши мысли тоже…
Что-то яркое мелькнуло над головой его скучного собеседника. Взмахнуло крыльями, резко ушло вверх…
Птич-ка! Синич-ка!..
Сергей удивился. Желтогрудые слетались в город ближе к холодам – подкормиться, чем птичий бог послал. Эта, видать, из разведчиков.
– Мысли… – плевать хотел Микки на птицу-синицу. – Верно подмечено, но есть еще Время. Точнее, его нет. А еще есть всемирная Сеть, она же мировая Помойка. Моя прежняя деятельность не позволила приобрести опыт таких раскопок. Вы же, Сергей, не специалист по норам дождевых червей? Мы, понятно, работаем, но вдруг вам повезет? Искать нужно в двух направлениях: в каких странах эти люди бывали – и имел ли кто-то из них отношение к Изделию? Может, статью написал или книгу…
Рыжий поискал глазами синицу. Не нашел, огорчился.
– А если не повезет? Если я вас вообще к черту пошлю? Или слово на «ч» тоже табуировано?
Узкие брови Микки взлетели вверх:
– Дело ваше. В случае чего, с помянутым будете объясняться сами. Насчет же смысла вашего заявления… Напомню об уговоре. Про «второй вариант» не забыли?
Сергей хотел рассказать о призраке, о стертой папке с инициалами, но вовремя прикусил язык. Не поймет, нелюдь!
– С фотографом я вам помог. Быстро, точно и в срок, даже ваш шеф оценил. И где «вариант»? Будь вы верующим, Микки, я бы вам напомнил, что верить надлежит лишь Одному. Всех прочих не грех и проверить. Кто вас знает, затейников?
Бумажный лист взял, но прятать не спешил. Пусть ответит!
– Плохо шутите, – бесстрастным тоном уведомил Микки. – Очень плохо, на грани фола. Проверить хотите? Денег при расчетах нам велено избегать. Традиция архаическая, но с ней не поспоришь. Хотите стадо овец? Дюжину телиц тучных? В самый раз будет – за вашего фотографа.
Сергей мысленно заполнил обещанным пустой двор.
– Ячменной похлебки не предложите? Я из-за вас обеда лишился…
Хотел продолжить – осекся. Микки шагнул вперед:
– Вам нужны доказательства, Сергей? Понимаете, о чем просите?
Нет, подумал рыжий. Не понимаю, но прошу. Требую!
– Зря не согласились на телиц. Отделались бы сравнительно легко, подлечили бы нервы. Позже начали бы забывать. Сами выбрали! Однако обязан предупредить. Будь вы верующим, Сергей… Верующим, а не взыскивающим доказательство Веры! Я бы вас разочаровал. В сих местах популярна мысль, что Милость выше Закона. У нас полагают иначе. Обещанное мы выполним, как велит Закон. Но о милости потом не просите. Не дождетесь!..
Трость ударила по земле. Раз, другой, третий.
…И вновь синичка! Махнула крыльями, ушла в зенит. Но рыжий, увлеченный поиском доказательств, ее не заметил.
– Бумагу спрячьте, Сергей. Первые результаты хотелось бы получить завтра.
Микки полез в карман, раскрыл ладонь. Телефон! Старенькая Motorola с исцарапанным экраном.
– Сейчас я уйду, а вы нажмете на кнопку – ту, где красное пятнышко. Вам ответит Евгения Феоктистовна Вяземская, директор гимназии имени Гаршина. Это ее кабинет. Ваша заочная знакомая там.
Пожевал губами, руку протянул:
– Берите! Три минуты, потом аппарат можете выбросить. Не рассчитывайте на большее, это всего лишь физика. Время вспять не повернуть, через него не переступить. Таков Закон! И знаете, Сергей… Я вам не слишком завидую.
Корпус телефона показался сделанным изо льда. Микки приложил два пальца к отсутствующей фуражке…

Кнопку удалось нажать с третьей попытки. Вначале палец соскользнул, затем отдернулся. Мелькнула и сгинула мысль о розыгрыше, о злобной шутке. А еще рыжий парень понял, что нажатая кнопка окончательно перечеркнет все, отрезав путь назад.
Он отошел к кирпичному забору. Глубоко вздохнул…
Синица вернулась. Сделала круг, опустилась на истоптанную землю. Взглянула с тревогой.
…Птич-ка!
Зажмурившись, Сергей нажал кнопку. Боялся, что слова застрянут в горле. Но едва в трубке послышалось величественное:
– Аллоу? Говорите!..
…фразы начали рождаться сами собой. Казалось, суфлер-невидимка горячо задышал в ухо.

13:41
…к сожалению, очень редко… 

– Госпожа Вяземская? Евгения Феоктистовна? Добрый день, вам телефонирует Илюшин, инженер Сергей Илюшин. Соблаговолите пригласить… Да, спасибо, очень вам признателен… Анна Николаевна? Аня? Сергей вам звонит, который с площади. Да-да, именно рыжий, извиняться совершенно излишне. Я этим даже иногда горжусь… Совершенно верно, наша техника такое позволяет. К сожалению, очень редко… Аня! Времени мало, поэтому я вам должен… должен… Об этом не принято говорить по телефону, но у меня больше не будет случая…

14:00
…избито, штамп на штампе… 

Motorola лежала в пыли, умолкнув навеки. Старая пластмасса, бессмысленная память. Рыжий парень сидел рядом. Не в пыли, не в луже; на двух кирпичах. Погасла сигарета во рту, его собственный мобильник опасно качался на колене. Хотел звякнуть в офис, сказать, что задержится, но так и не сподобился.
В голове – белый шум, будто в мировом эфире. От разговора вместо слов и фраз осталась лишь мелодия – пугающая, горькая. Резкий обрыв в конце, тишина…
«Я вам должен сказать… я вам должен…»

Как сторож чуткий и бессменный
Во мраке ночи, в блеске дня, —
Какой-то призрак неизменный
Везде преследует меня…

Четырехстопный ямб забытого мистика Фофанова вызвал тошноту. Легко ему, буржую недорезанному, умствовать! Сидел у камина в халате, кофием баловался…

Следит ревнивыми очами
В святом затишье, в шуме гроз
И беспокойными речами
Перебивает шепот грез.

Безвкусно, избито, штамп на штампе. Один к одному его собственная история. Аня тоже почувствовала, не зря повторяла эту заумь. Фофанова она наверняка еще в гимназии читала, не забыла. Кто знает, когда вспомнила стихи в последний раз? Когда промокла под августовским дождем? Когда закрылась дверь за доктором, уже не способным ничем помочь?

Иль вслед беззвучною стопою
Бредет остывшим мертвецом
И машет ризой гробовою
Над разгоревшимся лицом.

Иль, грустью душу наполняя,
Молящим голосом зовет
Под сень неведомого края,
В иную жизнь, в иной народ.

Сергей понимал, что не умрет от тоски, не шагнет с крыши, не проглотит толченые в уксусе спичечные головки. На это «инженера Илюшина» не хватит. Сейчас он свяжется с офисом, извинится за опоздание, зажжет сигарету, вдохнет табачную дрянь…
Встанет, отряхнет брюки, побредет на работу.
Время вспять не повернуть, через него не переступить. Таков Закон. Нет сени неведомого края, нет иной жизни… Курим? Зажигалка потерялась в глубинах кармана. Парень чертыхнулся…
– Не надо! – попросила синичка.
Сергей кивнул. И понял, что самое время протереть глаза…

14:04
…Легкой черной тенью… 

– Не надо! – попросила девушка. – Когда вы ругаетесь, Сережа, мне больно.
…такое платье лишь на старых фотографиях найдешь. Белый воротничок, остроносые сапожки. Длинная русая коса уложена узлом на затылке. Лицо красивое, но строгое. Темные глаза, яркие губы.
Лет семь бы добавить – и выйдет учительница рукоделия со снимка.
Птич-ка!
– Извините! Я… Я вообще-то редко ругаюсь…
Вскочил, хлопнул ладонью по брюкам, чудом подхватил падающий мобильник. Мазнул пятерней по рыжей шевелюре. Заодно представил, как выглядит со стороны. Устыдился, вынул зажигалку, наконец-то попавшую под руку, с робостью посмотрел на незнакомку.
Та еле заметно улыбнулась:
– Воспитывать я вас, Сережа, не буду. Вы – взрослый, чужие слова вам не указ. И это правильно. Нуждайся вы в утешении, я могла бы сказать, что сегодня вы сделали, что хотели – и что должны. Полагаю, это лучший поступок в вашей жизни…
На лбу выступил пот. Сергей смахнул его ладонью. Хотел переспросить, уточнить, но губы шевельнулись сами собой:
– Помогите! Пожалуйста!..
– Я не в силах вам помочь, Сережа. Могу лишь защитить. Если вы что-то потеряли, надо не отчаиваться, а искать. Пройти нужной дорогой, если понадобится – дважды, трижды. Другого способа я не знаю.
Рыжий парень кивнул, не желая спорить. Какой смысл? Хоть трижды ходи – вслед беззвучною стопою  – от дома на бывшей 8-го Съезда Советов до площади, хоть дюжину раз…
– Есть другой вариант, Сережа. Закури́те, после работы купи́те водки. И начинайте жаловаться на судьбу. Некоторым помогает. А главное, этим можно заниматься долго, всю жизнь…
Яркий рот презрительно искривился:
– И вот тогда я стану вас защищать. От начальства, чтобы с работы не выгнало. От участкового, от преждевременного инфаркта. Очень интересная и важная работа… Сергей! Вы даже не поняли, что сделали. Между вами и вашей девушкой целое столетие, но вы сумели с ней поговорить. Скажете, все дело в телефоне? Зря, Сережа, зря вы так думаете. Ваши слова смутили самого Владыку Леопарда. Такое не под силу ни нам, Посланникам, ни даже Началам. И это за неполные пять дней! А что вы успеете за неделю?
Махнула рукой… Крылом…
Легкой черной тенью промелькнула в синем небе.

16:50
…тельцы мнози тучны… 

Большой Начальник прошел широким шагом к массивному сейфу. Достал из кармана ключ, прежде чем отпереть, с недоверием покосился в сторону окна. Четвертый этаж, конечно, но кто их знает, этих умельцев? Шторы бы повесить – глухие, тяжелые, как в кабинетах сталинских наркомов!
Все-таки решился: открыл стальную дверцу. Достал с верхней полки рюмочку зеленого стекла. Затем бутылочку – стекла темного. Обернулся к двери, поморщился, словно лимон сжевал. Отложить бы до вечера, да нельзя. Надо!
Только что Начальник прочитал свежую сводку. Не поверил, перезвонил…
Тихо!
Со вчерашнего вечера – ничего. Ни миражей, ни бунтов, ни особо тяжких с последствиями. Город словно уснул, хотя под окнами шумели машины. Магазины торговали, итальянский режиссер (чтоб он пропал, нетрадиционный!) бегал по улицам в поисках натуры, рабочие укладывали асфальт у аэровокзала в ожидании визита Президента.
Порядок, покой, благолепие, чуть ли не благорастворение.
Положив теплую телефонную трубку, Большой Начальник понял, что сейф придется открыть. До вечера не дотерпит. Эх, была, не была! Бутылочка… Рюмочка… Водой разбавить, но в меру, в самую меру.
Поехали! Уххх!
Ни сводка, ни устный доклад не успокоили. Кто-нибудь иной, из молодых и ранних, наверняка бы уже рапортовал в столицу, захлебываясь от радости. Но Большой Начальник успел повидать в жизни все, даже смоленого волка.
Затаились! Выжидают! Выискивают нужную точку, чтобы наверняка, в самую мякотку…
Падлы!
Пора было закрывать сейф. Прятать ключ, доставать из ящика стола дезодорант. Если учуют – сожрут. Начнут с пяток, скальпом закусят. Стоит всей этой своре узнать, что  он, Начальник, пьет на работе!..
Нет, не водку. Не коньяк, не виски, не текилу. Даже не память юности – коктейль «Александр Третий» («тройняшка» и одеколон «Саша», эхх!).
Корвалол!
Обычный, киевской фабрики. Темная бутылочка, бело-зеленый футляр.
Узнают – съедят! Запах лекарства для стаи слаще, чем кровяной дух. Но здешнее зверье – прикормленное, однако смертельно опасное – это, увы, еще не главный враг.
Прошлым вечером Начальник сам себя удивил – снял с полки увесистый том. Библия, Книги Священного Писания. Купил студентом на нелегальной книжной «балке», тогда же в последний раз открывал. Стер пыль, проглядел забытые строки.
Нашел. Вот!
«Окружили мя тельцы мнози тучны…»
…Обступили, окружили город. Ударили копытами в пыльный, растрескавшийся асфальт. Идут за ним, за ним, за ним! Глаза пылают красным огнем, ноздри пышут черным дымом. Со всех сторон, по всем улицам, по площадям и скверам…
За ним!..
Сокрушат стены, ворвутся, затопчут, пронзят рогами. «Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий…» Губы шевельнулись, но помянуть виноватых во всех грехах «падл» Большой Начальник не успел.
Колоколом ударил телефонный звонок.
«Окружили мя тельцы…»

21:03
…мы все ошибаемся… 

– Пора менять тактику, – твердо заявил Пятый из Седьмой Череды. – Мы все ошибаемся, шеф! Я даже боюсь представить, насколько.
Владыка Камаил Девятый пожал широкими плечами:
– Вам не надо бояться, мой принципиальный Микки. Говорите уж сразу: я ошибаюсь, ваш бестолковый начальник. Прорепетируйте эту речь перед зеркалом, а потом блесните перед кем-нибудь из Первого Чина. Только поспешите, игемон, у вас всего три дня. Больше на расследование нам не дают.
Кабинет изменился. Вместо потолка – черное звездное небо, вместо пола – город, залитый искусственным светом. Улицы, площади, темные пятна скверов…
Зеркальный Микки без всякого удовольствия поглядел вниз, на море желтых огней.
– Шеф! Вы лично ни в чем не ошиблись. Версия этого мальчишки была очень перспективной, но мы все проверили. Глухо! Ковчег находится там, где ему и положено. Второго Ковчега не было и нет. Может, поискать что-то иное?
Леопард Камаил молчал. Микки придвинул кресло к столу:
– Здешняя нелюдь, шеф! Демоны, бесы, посланцы из Нижних Сфер. Их помощники из числа людей. Мы подсчитали: если вся эта пакость объединится, им по силам и большее. Надо звать подкрепление, шеф. Устроим тотальную зачистку! По крайней мере, будет, в чем отчитаться, если спросят. Мифический Ковчег к делу не пришьешь, а вот сотня-другая задержанных – это уже аргумент. Поручите дело мне, шеф!
Владыка прикрыл глаза:
– Надеетесь уцелеть, Пятый из Седьмой Череды? Повыситься в чине? Надейтесь! Надежда остается даже у пребывающих в Нижних Сферах, вами помянутых. Знаете, Микки, чем больше я смотрю на вас, тем больше мне нравится этот мальчишка, Сергей Илюшин. Никакого рацио, сплошные эмоции. Такие, между прочим, и побеждают, ибо верят в чудо. Вот причина, по какой мы опасаемся человеков…
Хлопнул ладонью по столешнице:
– Катитесь отсюда. Обойдемся без вас!
Гром не грянул, молния не ударила. Но свет на миг померк. Мелькнул и пропал силуэт готового к прыжку пятнистого Зверя.
Легкое эхо. Перезвон колокольцев…
– Не обижайте, шеф!
Микки встал. Спокойный взгляд, ровная речь:
– Вы любите повторять, что у нас Царствие, Владыка. Во всяком царстве есть не только законы, но и обычаи. Предателей у нас не награждают, но казнят первыми, даже если они формально исполнили Закон. Я лишь хотел подсказать выход, пусть не самый лучший. Что касается Ковчега, то мы работаем. Есть новые идеи, они могут вас заинтересовать. Если прикажете…
– Верный, верный Микки, – дрогнул губами Леопард.
Подумал, тряхнул тяжелой головой:
– Хорошо! Созывайте Череду.

21:27
…Египет, Ливия, Ирак, Эфиопия, Кипр… 

– Мы исходили из двух очевидных предпосылок, – размеренным скучным голосом докладывал некто, очень похожий на всех остальных. – Первое и главное: подлинный Ковчег не покидал хранилища.
На ожившем плазменном экране – узнаваемый силуэт в теплом огне. «И обложи его чистым золотом, изнутри и снаружи покрой его; и сделай наверху вокруг его золотой венец…»
– Второе: в городе функционирует нечто, имеющее частичные свойства Ковчега. Только частичные, Владыка! Воздействие, при всей его интенсивности, было лишь визуальным. Миражи, призраки…
Экран вновь стал черным. По нему поплыли кадры: площадь, рассеченная «занавесом», гребень волны над проспектом, грустный великан Рефаим, серо-желтая стая саранчи.
– Напомню, что все это зафиксировано нами. Техника, используемая людьми, не дает такой возможности. За одним исключением…
…Лицо фотографа на весь экран: недовольное, хмурое. Старое… Снова лицо – молодое, под черной гривой волос. Белозубая улыбка, острый внимательный взгляд-объектив.
«Москва 2». В чехле, без чехла, чехол отдельно.
– С аппаратом и со списком тех, кто им пользовался, мы работаем. Пока без результатов. Нужен хотя бы еще один день…
– Рискну перебить…
Владыка Камаил пружинисто встал:
– Во времена, когда Ковчег пребывал среди людей, фототехники еще не было. Но могу предположить… Более того, уверен! Все, им вызванное, мы бы тоже не увидели на пленке. Физики объяснили бы это крайней нестабильностью изображения, а я скажу проще. Мы знаем, чья Сила пребывает в Ковчеге. Сила же ревнива и не терпит подражания. Пусть это всего лишь отпечаток на пленке или запись на электронной матрице.
Помолчал, глядя на пустой экран. Кивнул докладчику.
– Я продолжу, Владыка, – подхватил тот. – Сотворенное Силой Ковчега скопировать нельзя. Зато можно сделать подобие самого Ковчега, и очень точное. В нем не будет пребывать Сила, но копия неизбежно наследует часть свойств оригинала. Теперь это наша основная версия.
По экрану веером разбежались яркие картинки. Беззвучно всплыла карта Восточного полушария: Европа, Азия, Африка. Изображения взметнулись осенней листвой, замерли – и безошибочно заняли каждое свое место. Египет, Ливия, Ирак, Эфиопия, Кипр, Италия, граница между Испанией и Францией.
– Нам известно четырнадцать копий Ковчега Завета. Три из них появились благодаря вам, Владыка.
Леопард не без удовольствия взглянул на карту, расправил плечи. Всмотревшись, кивнул с удовлетворением:
– Хорошая работа, Второй из Череды. Кое-что даже для меня ново. Соглашусь, что копия наследует ряд свойств оригинала. Но для этого копия должна быть точной. Такие есть?
Заслуживший похвалу не удержался от усмешки:
– Есть, Владыка!
– Сколько?
– Две.
– Три, – уточнил Микки. – Три точные копии, шеф.

21:40
…обхохочешься!.. 

– Эй, – густым басом воззвал широко известный в узких кругах художник-концептуалист, переступая порог квартиры. – Есть кто…
Хотел сказать «живой», но прикусил язык. Знал за собой не только удачу, но и дурной глаз. Лучше не поминать.
– Эге-е-ей!
Ключи у него имелись (на подобный случай), однако дверь оказалась не заперта. Входи, кто хочет, выноси, что нравится…
Хотя бы это!
Деревянный идол стоял в коридоре, наполовину загораживая вход в маленькую кухню, откуда несло подгоревшим жиром. Пустые безумные глаза следили за гостем. Злобно щерился многозубый рот, прижатые к бокам руки грозили ядреными кулаками. Ожерелье из черепов на толстой шее, маленькие обвисшие груди, острый нож за поясом…
Коллеги, знакомые со страшилищем, брезгливо пожимали плечами. Кич в последнем градусе, о чем тут говорить? Братья-концептуалисты, напротив, проклинали автора за впадение в гнусный реализм, замешанный на густом символизме. Бородачу же идол очень нравился. Может, потому, что он хорошо помнил натуру, из-за которой его друг был вынужден разменять родительскую квартиру, отдать все нажитое и переехать в однокомнатную на дальней окраине?
Художник показал идолу кулак. Деревянная бабища оскалилась в ответ.
– Да где же ты?
Хозяин обнаружился на кухне. Матрац, брошенный прямо на грязный пол, сковорода с остатками жареной картошки. «Мухинский» стакан, бутылка недопитая, бутылка пустая. Еще одна, еще…
С матраса несся протяжный храп. Бородач, вздохнув, склонился над павшим:
– Что ж ты делаешь, Валюха? Что творишь, шестихренов?
Дрогнули веки. Не открывая глаз, Валюха провел рукой по лицу, по мокрой лысине.
– Ты, что ли?
– Я…
– Налей, будь добр. Там еще осталось…
Бородач раздумал спорить. Друга Валюху он знал, как облупленного. Еще с первого курса, когда сам был худ и безбород, а Валентин щеголял буйной тарзаньей гривой.
Помыл стаканы, плеснул на донце, помог лысому сесть.
– Ну, дюралюминь!
– Вздрогнули! Дюр-минь!..
Не глядя, лысый аккуратно поставил стакан в изголовье. Открыл глаза, проморгался:
– Отчет пришел требовать? В нецелевых расходах?
Бородач хотел возразить, но друг-Валюха махнул трясущейся рукой:
– Не маленький, понимаю. Деньги я на материалы взял. Пришлось выпить с одним полезным человечком. А там покатилось. Ничего, сейчас оклемаюсь – пойду в мастерскую. Иногда, знаешь, и руками поработать не грех.
Понюхал пустой стакан, лизнул мокрое стекло.
– Осуждаешь?
– Не осуждаю, – бородач грустно усмехнулся. – Сам халтурил, бывало. На будущей неделе заказ возьму, как и ты, на мебель.
Лысый моргнул с изумлением:
– Мебель?!
Подумал и рассудил:
– Мебель – еще ничего. Пойдем в мастерскую, покажу. Обхохочешься.

День седьмой

В последний час! Новости! Сенсации! 
Папарацци пришлось убегать от ручного крокодила!
Оргия на пляже: звезды потеряли стыд и срам!
13-летний мальчик будет сидеть в тюрьме пожизненно!
Пропавшего депутата нашли в бочке с цементом!
ОНО упадет на нас! ОНО прилетело с Марса!

10:03
…можно в масле… 

Телефон зазвонил в ту секунду, когда Сергей взялся за вытертую добела дверную ручку из бронзы. Потянуть на себя, как предлагала солидно исполненная надпись слева от двери, не успел. Заиграли «Амурские волны», Сергей едва удержался, чтобы не чертыхнуться…
Нет, нельзя! Птич-ка!..
…Сошел со ступенек вниз. Извлек поющий мобильник из нагрудного кармана рубашки:
– Слушаю!
На номер взглянуть не успел, но сразу догадался. Кому он еще нужен с утра пораньше?
Выслушал, улыбнулся криво:
– Ничего…
Вспомнил покойного деда, знавшего все стихи Есенина наизусть:
– Ничего! Я споткнулся о камень. Это к завтраму все заживет!
Догадается ли симметричный приятель, о чем речь, парня не интересовало. И здесь нашли! А он специально взял отгул до обеда, чтобы не беспокоили.
…А все-таки, невиданная вещь. Микки первым делом поинтересовался его самочувствием! Пусть скучным, казенным голосом; скучными, казенными словами. Или зеркальный просто работоспособность Сергея на контроле держит?
– Просьбу помню. Обещания я никакого не давал. Персонажи из списка нужны вам, Микки, а не мне. Между прочим, я отгул именно для этого взял. Сейчас в областную библиотеку иду.
Еще послушал, усмехнулся от души:
– На Всемирной помойке свет клином не сошелся, Микки! Вы бы не в мусоре рылись, а книжки почитали. Полезно! Думаю, после полудня звякну. Телиц на всякий случай приготовьте. Можно в масле. В сливочном.
Выключил мобильник, вернулся на ступеньки. Открывая дверь, прикинул, способен ли приятель Микки читать мысли на расстоянии. Не то, чтобы Сергей соврал зеркальному, но и всей правды не выложил. Если читает мысли – пусть его! Катись ты, ходячий арифмометр, прямиком…
…Подальше. Извини, синичка!

10:20
…моя любовь, которой нет предела… 

– До 1921 года издания не сканированы, – с плохо скрытым раздражением пояснила библиотекарша. – Газеты на руки не выдаем, не то состояние. Хотите, поищем микрофильм? В соседнем зале есть аппарат, кажется, он еще работает. Качество не слишком…
Сергей кивнул. Пусть будет микрофильм, пусть в соседнем зале. Все-таки повезло! «Пройти нужной дорогой,» – велела синичка. Что ж, он попытался.
Поздно вечером, удержавшись от соблазна в виде последней сигареты, рыжий положил на стол лист бумаги. Компьютеру он доверять перестал. Дорогу решил проходить с конца.
Разговор!
Музыка не хотела распадаться на слова. Начало вспомнилось с точностью до буквы: о цвете шевелюры, о возможностях современной техники. Потом…
«Времени мало, поэтому я вам должен… должен…»
Свои слова Сергей записывать не стал. Не забудет! Тут музыка обрывалась. Короткий заключительный аккорд…
«Сейчас я не могу вам ответить…»
Естественно! Госпожа Вяземская, Евгения Феоктистовна, стоит в двух шагах. Или того хуже, в ухо дышит.
«Не могу, извините…»
Неужели все?
«Благоволите просмотреть раздел объявлений газеты «Полуденный край». Завтрашней или послезавтрашней. Обязательно просмотрите! На всякий случай помещу объявление еще и в…»
Конец аккорда. Обрыв!
«Всякий случай» остался тайной. А вот «Полуденный край» – издание известное. Тогда, на площади, дни совпали. 10-е сентября – плюс почти век. Значит, объявление было… будет… Десять плюс семь. Или десять плюс восемь.
На экране серое боролось с еще более серым. Микрофильм образца бурных восьмидесятых: слева, справа – полный туман. Резкость регулировалась, но помогало слабо. Аршинные буквы «П» «О» «Л» «У» – и далее по тексту – читались прилично. Но слепой шрифт четвертой страницы расплывался последним апрельским снегом.
«Куплю…», «Куплю…», «Куплю…». Целый столбец с половиной. Столько же «Продам». «Утеряно» – чуть меньше, «Ищу спутника для поездки за границу» – всего три. Экскурсии… Экскурсии?! Сергей помотал головой, вгляделся. Как это понимать? Гражданская война в разгаре, скоро падет Курск, а предки в Святогорский монастырь ездят? С завтраком и фотографированием «на фоне красот Северского Донца».
«Красотъ…»
«Пропала собака…», «Пропала собака…», «Убежала…». Кошка? Жена? Нет, тоже собака. «Сниму…», «Мастер восточного массажа». «Адвокатъ», «Изкусный адвокатъ»…
«Крысоморъ»! О боже!
Сергей потер ладонью уставшие глаза. Смотрим дальше!
Следующий номер читался лучше. Буквы бодрее, серости меньше. «Куплю…», «Куплю…», «Продам…». Восточный массаж и красоты Донца. Кошки, собаки, адвокаты, боны… Нет, бонны!
«Рыжему парню с площади».
Средний столбец. Середина. Три короткие строчки. Текст расплывался, исчезал, тонул в нахлынувшем тумане.

Рыжему парню с площади Shakespeare's sonnets, 23 Instead of "Book" with a "Memory" 

Все-таки прочитал.
Перевел.
Подозвал сотрудницу, отчитался о состоянии аппарата-ветерана.
Микрофильм отдал, поблагодарил.
Сонеты нашлись в соседнем зале, на полке у входа. Затрепанное издание-билингва. Слева Шекспир, справа Маршак:

As an unperfect actor on the stage
Who with his fear is put besides his part,
Or some fierce thing replete with too much rage,
Whose strength's abundance weakens his own heart.

Сергей понял, что напрасно заканчивал лицей с английским уклоном. Ладно, пусть будет Маршак! «Как тот актер, который, оробев, теряет нить давно знакомой роли…»

Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли,
Как тот безумец, что, впадая в гнев,
В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело.
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.

Так пусть же книга…

Нет, не книга. Instead of "Book" with a "Memory". Память! Память…

Так пусть же Память говорит с тобой.
Пускай она, безмолвный мой ходатай,
Идет к тебе с признаньем и мольбой
И справедливой требует расплаты.

Прочтешь ли ты слова любви немой?
Услышишь ли глазами голос мой?

10:20
…но ведь хорошо!.. 

Валентин-Валюха, в душе – художник-концептуалист, по жизни же – халтурщик широкого профиля, отхлебнул из бутылки пива: теплого, противного. Вытер платком вспотевшую лысину, недобрым словом помянул бородача-приятеля. Заодно и себя самого выбранил. Дернуло же показать этому барину новую, да еще и незаконченную работу!
…Не работу, конечно. Халтуру! То-то зазнайка кривился, нос воротил. Вслух, конечно, одобрил. Восхитился через губу! Но тридцать лет знакомства – не шутка, пустыми словами друг друга не обмануть.
Валентин отошел на шаг, к выходу из гаража. Бородатый творил в кирпичном, с отоплением, на долю лысого выпала ржавая «ракушка» с протекающим потолком. В дождь не поработаешь, про зиму и говорить нечего. Электричество грозятся отрезать за долги. Соседи в милицию пишут: мол, наркоту в гараже бодяжит.
Приоткрыв ворота, он впустил солнечный свет. Да, не Джозеф Кошут, не Роберт Раушенберг. Не Клейн и даже не Ванесса Бикрофт с ее мальчиками в розовых трико.
Но ведь хорошо!
Валентин снял с полки пачку фотографий, всмотрелся, цокнул языком. Мебель, говорите? Пусть будет мебель. А вы сделайте так, чтобы сантиметр в сантиметр, рисунок в рисунок. Тут не детали важны, не мелочи, которые приходится выверять чуть ли не с микроскопом.
Образ!
Он прищурился, представил, как все это будет выглядеть в нужном антураже, и мрачно хмыкнул. Окна! Кнао-кнао-кнао! Жаль, на публику не выставить, в договоре на этот счет особый пункт прописан. Тут бы и Ванесса Бикрофт, и Сол ЛеВитт, будь он жив, паразит, иззавидовались бы, горькой слюной изошли!
Окна! Ха!
Валентин повел плечами, помассировал шею. Пора за дело. И срок подходит, и заказчик нервный, хуже бабы. А все-таки неплохо! Да что там – неплохо. Отлично!
Пиво в бутылке показалось свежим и холодным.
Продолжим!

14:01
…может быть, вы попытаетесь, Микки?.. 

Камень падать не спешил.
Завис над крышами – огромный, круглый, в сколах и трещинах. Вершина срезана, по поясу-диаметру – ожерелье глубоких вмятин. Парил, грел бока под сентябрьским солнцем. Тучи, с утра ползущие над городом, ушли. Распогодилось. Самое время накопить тепла на зиму!
Собралась, забурлила толпа. Из дома, над которым нависла глыба, с визгом и причитаниями выбегали жители. Выносили вещи, потом стали вытаскивать мебель. Милиция, пожарные, пресса…
Через час кричать перестали. Толпа поредела, мебель начали заносить обратно, несмотря на вялое сопротивление ментов из оцепления. Прилетел вертолет – юркая стрекоза. Протрещал, прошумел, облетая диво.
Камень висел. Что ему, камню?
Через три часа привыкли. Если и смотрели вверх, то от случая к случаю. В небе места много. Висит? Ну и ладно!
– Иногда думается о скверном, – Владыка Камаил Девятый отвел взгляд от беспардонного летучего булыжника. – Сейчас, например.
Трость Пятого из Седьмой Череды ударила об асфальт:
– Скверные мысли? У вас? Быть не может, шеф!
Владыка даже головы не повернул.
– Не пытайтесь льстить, преданный Микки! Хуже у вас получаются только стихи о любви. Судите сами! Вначале мы выясняем, что точных копий Изделия – две. Причем если одна спрятана, то ко второй доступ открыт. Вы даже предположили, что есть третья – здесь, в городе. А я сделал следующий шаг…
Беседа проходила не в кабинете, не в конференц-зале – на улице, у открытого кафе. По этому случаю Владыка облачился в узкие брюки-дудочки и желтую рубашку с черными пятнами. Симметричный игемон в офисном костюме смотрелся рядом с ним диковато.
Из предосторожности говорили тихо. Не «Ковчег», а просто «Изделие».
– Так вот, я сделал следующий шаг. Я запросил информацию по Изделию у руководства нашей конторы. Говоря конкретнее, у шестикрылых граждан.
– Не дали? – изумился Микки.
В ответ – смех:
– Сведения мне прислали. Три толстых пакета! Это оказались земные байки, записанные больше двух тысяч лет назад. Но даже если опираться на них… Какая у нас гарантия, что в столь надежно охраняемом тайнике – настоящее Изделие? Его могли подменить как минимум три раза – если не считать таинственной пропажи в правление Иосии, когда его якобы вывезли в надежное место.
– Четыре, – уточнил зеркальный. – Первый был, когда его захватили филистимляне у Авен-Езера. Что именно возвратили иудеям, никто толком не проверял. Зато свидетели гибли батальонами. Потом при Соломоне, когда к сыну Давида приехала царица из Савы…
Владыка кивнул:
– Итак, мой дотошный Микки, мы имеем право с одинаковой долей вероятности предположить, что Изделие пребывает в помянутом тайнике – или где угодно. Под развалинами Таниса в Египте, на острове Элефантина, в подземельях Храмовой горы. В соборе Святейшей Девы Марии Сиона, что в эфиопском Аксуме. Типичная схема хорошо продуманной дезинформации. Такое впечатление, что кто-то пытается скрыть факт пропажи. Я говорил вам о ядерной реакции? Теперь мы имеем самую настоящую бомбу.
Оба посмотрели на разнежившуюся под солнцем каменюку. К глыбе приближался настырный вертолет.
– Похоже на священный камень Изиды, – предположил Микки. – Размер в самый раз. И цвет такой же…
Подал голос телефон. У рыжего Сергея пели «Амурские волны», у Микки заиграл марш из «Звездных войн».
– Слушаю!
Слушать пришлось долго. Все это время Владыка Леопард любовался камнем. Вертолет улетел, уехала пожарная машина. Рядом с круглой громадой вознесся воздушный шар с бодрым слоганом: «С нами надежно! Страховая фирма «Стикс» гарантирует!».
– Скорее всего, Аксум, шеф, – Микки спрятал телефон. – Начальник экспедиции, где работал известный нам фотограф, одолжил у него аппарат для своего двоюродного брата. Тот был военным советником в Эфиопии. Привез оттуда кучу снимков: храмы, гробницы, развалины…
– Сергей сообщил? – Владыка не удержался от ехидной улыбки. – Какой незаменимый у вас агент, Пятый из Седьмой Череды! Но как он узнал то, над чем работает вся ваша доблестная группа?
– Спросил у самого начальника экспедиции. Договорился с ним о встрече в библиотеке и… И узнал.
Леопард повернулся: резко, словно сбрасывая цепи.
– Договорился – и спросил. Как просто, Микки! Почему этого не сделали ваши сотрудники? Чем они занимались, игемон?
Серые пиджачные плечи еле заметно дрогнули:
– Обеспечивали операцию, шеф. Кофе тоже кому-то нужно заваривать.
– Похвально, мой предусмотрительный Микки! Игемон должен заботиться о своей Череде. Люди-человеки – всего лишь расходный материал.
– Шеф?!
На этот раз от невозмутимости Микки не осталось и следа. Владыка же, напротив, сделался безмятежен. Вновь поглядел на камень, дремлющий между небом и землей, улыбнулся:
– Логическая цепочка: видение на площади, фотоаппарат, Эфиопия, собор Святейшей Девы Марии Сиона, Изделие… Что следующее? Должностное преступление кого-то из Высших? Такая цепочка, Микки, утянет на дно не только случайного смертного агента. За себя не боитесь? Закон – Законом, но если кто-то из Серафимов поймет, что мы об этом узнали, камень Изиды может упасть не только на вашего Сергея. Простите, нашего.
– Не боюсь, Владыка, – твердо проговорил игемон. – Мы тоже Высшие, мы присягали Отцу, Он защитит слуг своих. Люди же, работающие с нами, не выдают тайн. Стандартная процедура обеспечения безопасности, шеф! Кстати, если Ко… Если то, что в Аксуме, настоящее, становится понятно, что случилось с фотоаппаратом. Зафиксировав на пленке Изделие, он стал в какой-то мере его частью…
– Теорию я знаю, – перебил Владыка. – Кто бы мне объяснил, что происходит в городе! Может быть, вы попытаетесь, Микки?

23:40
…мало кто спал в эту ночь… 

– Па! – орала в трубку длинноногая девица, не обращая внимания на толпу, напиравшую со всех сторон. – Да проснись же, па! Опять сериал про киллеров смотрел? Па, тут целый Ад и Израиль! В окно выгляни! Что?! Фейерверк? Ну, па, это даже не смешно. Я еще погуляю часок. Или до конца света, как повезет! Нет, не бомбят. Просто красиво, все на улицах. С миллион будет, точно. Целую, па!..
– Конец света, – брюзгливо прокомментировал случившийся рядом пожилой гражданин. – Конец света, конец звука… Ничего у них нет! А что красиво, это да. Это они умеют!..
В городе, над улицами, проспектами и скверами…
На балконе отеля, забыв обо всем, визжал от радости Знаменитый Режиссер. Подпрыгивал, причмокивал губами, держал рукой спадающие трусы. Oh, Madonna Santa! О, Святая Заступница, спасибо тебе, милостивая и терпеливая! Какое счастье, что Ты надоумила приехать сюда, в эту ледяную тундру к варварам, к милым, хорошим, добрым варварам. Barbara carina! И пусть теперь Голливуд плачет, рыдает и пресмыкается во прахе. Жалкие ремесленники, тупая деревенщина, zotico muto!..
Режиссер смотрел в небо – и видел финал своего великого фильма. Нет, он видел весь фильм, grande, unico! Именно так все и будет, кадр в кадр. Нет, лучше, еще лучше, non rappresentati! Подошедшему секретарю был дарован смачный поцелуй. Не в шею – в покрасневшее ушко.
В городе, где мало кто спал в эту ночь…
Большой Начальник высыпал на стол содержимое домашней аптечки. Долго перебирал лекарства, не найдя нужного, шагнул к подоконнику. В любимом мультфильме его детства симпатичный, пусть и отрицательный персонаж хвастался на весь телеэкран: «А нюх как у собаки, а глаз – как у орла!». Большой Начальник давно понял: такие монологи опасно произносить даже про себя. Однако нюх имел изрядный, и когда днем зазвонил проклятый телефон…
…Из канцелярии Президента. Вежливо, с легким, очень легким оттенком озабоченности. Как, мол, у тебя, мил человек, с обеспечением безопасности? Ведь если что…
Переводчик, встроенный в мозжечок, тоскливо бубнил:
«Уроем, сука! Уроем!..»
Доложил, что есть. Порядок восстановлен, в городе тихо. Правду сказал? Правду! Попрощались, пожелали успехов. «Если что, в асфальт закатаем», – шепнул мозжечок.
Большой Начальник глядел в окно. Незримые персты, скользнув по стеклу, вывели багряной киноварью: «Мене, мене, текел, фарес!»
Уроют…
Не испугался. То ли подействовала выпитая час назад валерьянка, то ли просто надоело бояться.

В городе шел дождь – с раннего вечера, как только погасли последние отблески заката. Зарядил – не остановишь.
Огненный дождь.

День восьмой

В последний час! Новости! Сенсации! 
Самый огромный бюст в Европе! Трепещите!
Девушка растерзала банду подростков!
На острове Пасхи найдена Янтарная комната! Народ просто опешил!
Названа национальность Иисуса Христа!
Знаменитого режиссера изнасиловали!

00:43
…возьму недорого… 

– Зато я великана видела, – улыбнулась брюнетка. – Который в парке. Его Кинг Конгом дразнили. Очень вежливый джентльмен, можно сказать, обаяшка.
Сергей понимающе кивнул:
– А я – только рисунок в новостях. Он там на питекантропа из учебника похож.
– Ну что вы! Он…
Не договорила – прижала ладони к ушам.
– Не умрем! Проживем! Не ум-рем! Про-жи-вем!..
Буйная толпа в майках с эмблемой любимой футбольной команды, потрясая трещотками, вынырнула из соседнего переулка. Волосы дыбом, на раскрасневшихся лицах восторг, словно после победы с «сухим» счетом.
– Не робей! Болт забей! Не возьмешь! Сам помрешь!..
Пришлось потесниться, дабы не стоять на пути воплощенного оптимизма. Взяв брюнетку за руку, Сергей отошел к стене. Хмыкнул:
– В самом деле, чего горевать?
– Не сломить! Нам здесь жить! – бодро откликнулись фанаты. – Нам! Здесь! Жить!
Брюнетка, проводив глазами маечников, шмыгнула симпатичным носиком.
– А я и не боялась. В окно выглянула – решила, что ракетный обстрел. Я из Хайфы, у нас такое случается. Стала вспоминать, где здесь ближайшее бомбоубежище. Потом уже поняла…
Она улыбнулась, глядя вверх, в черный зенит, рассеченный золотыми молниями. Молнии били без передышки – немые, грозные, ужасающе яркие. Не достигая земли, они рассыпались тысячами бесформенных капелек. Временами огонь побеждал черноту, и тогда над ночным городом вставал ослепительный Золотой День.
Придя в себя после первого испуга, люди высыпали на улицы. Толпы валили в центр, к древним соборам и конструктивистским небоскребам. Открылись киоски. Наряды служивых занялись привычным делом, направляя и регулируя. На площади с желтым зданием из репродукторов неслись веселые звуки вальса.
Кое-кто танцевал.
Возле площади они и столкнулись: брюнетка и рыжий. Сергей покупал в киоске бутылку «Фанты», девушка – пакет с орешками. Оба посмотрели на небо, друг на друга…
– Увидеть прошлое, конечно, интересно, – задумчиво протянула владелица симпатичного носика. – 1919-й, говорите? А вот то чудо, которое над нами…
Улыбка стерлась с лица:
– Это куда древнее. Вероятно, так погиб Содом. События последних дней невероятны. И самое странное – мы еще живы. Хорошая тема для разговора, правда?
Сергей открыл было рот, но брюнетка его опередила:
– У меня здесь комната поблизости. Если у вас нет национальных предрассудков, можем пообщаться. Возьму недорого – ради такой ночи. Все ваши фантазии станут явью, как золотой огонь над нами.
Рот рыжий все-таки открыл. На большее его не хватило.
Выждав, брюнетка рассмеялась:
– Ну и лицо у вас! Неужели неинтересно? А стоить это вам будет…
Протянула руку, сомкнула пальцы на чужом запястье:
– Стадо телиц, которое Микки обещал вам за работу. Фермы у вас нет, а на кормах в городе разориться можно. Если ночь со страстной еврейкой не стоит стада, может, я сумею предложить что-нибудь в придачу? Например, вашу жизнь, Сергей?
Словно в ответ, грянули медные трубы. Фальшиво, вразнобой, зато громко. Объявившись из-за угла, маленький оркестрик врезал бессмертную «Славянку». Небо откликнулось золотым ливнем.
– Вас тоже завербовали? – спросил Сергей. – Или у них это называется иначе?
Девушка пожала плечами:
– Взять душу в залог? Велика ли разница? Завербовали меня еще в парке: быстро, жестоко, эффектно. Вас мне показали тридцать минут назад – и велели действовать. Кстати, меня зовут Далида. По документам – Далия, но так мне больше нравится.
Рукопожатие было твердым и сильным.
– Зайдем ко мне, Сергей. Здесь слишком шумно, а поговорить следует. Обещаю больше не шутить на скользкие темы. Тем паче я хоть и бисексуалка, но в последнее время склоняюсь к розовому. Да не смущайтесь вы! Здесь все так закомплексованы?
Спорить Сергей не решился.

00:59
…по Образу и Подобию… 

– Я вам очень надоел, шеф?
В бесстрастном голосе Пятого из Седьмой Череды прорезалось истинное чувство – странный коктейль из растерянности, наглости и плохо скрытого торжества. Если бы не симметричное лицо-маска, можно было бы подумать, что говорит человек.
– Откровенно говоря, не вовремя. Но специфика нашей службы…
Человеческому гласу ответствовал звериный. Тихий, басовитый рык. Крылатый Леопард, с трудом умещаясь за столом, сверкнул красными очами. Хвост с глухим стуком ударил в наборной паркет. Микки понял. Отступил на шаг, положил на ближайший стул папку:
– Хорошо, шеф. Постараюсь кратко и своими словами. В целом, дело раскрыто. Остальное – обычная техника. Вся Череда работает, результат будет самое позднее завтра к вечеру…
Удар хвоста, белый оскал клыков.
Зеркальный виновато развел руками:
– В городе полтора миллиона жителей, шеф. Вы сами не захотели привлекать чистильщиков со стороны… Так я начну?
Леопард рыкнул громче. Пятого из Седьмой Череды это не смутило. Кожаная папка вновь оказалась в руках, бесцветные губы дрогнули в усмешке:
– Вы не любите предисловия, шеф, но все-таки начну издалека. Лет двадцать назад американский пенсионер, коллекционировавший военный хлам, нашел в очередном каталоге министерства обороны кое-что любопытное. Подчеркну: это был каталог списанного за негодностью старья. Пенсионер оплатил покупку и доставку, а потом вызвал ФБР. У него в сарае лежала атомная бомба, шеф. Вся, за исключением урановой начинки. Не так давно вы, шеф, намекнули на ядерную реакцию. Вот и вспомнилось…
Он ждал, но Леопард не шевелился. Огромная морда покоилась на скрещенных когтистых лапах.
– Мы искали Ковчег – либо аналог Ковчега, сотворенного волей Отца. Ничего подобного в городе не оказалось. Тогда мы подумали о копиях. Теоретически одна из них могла попасть в город. Честно говоря, именно такой была моя основная версия – неизвестное и неучтенное подобие…
Удар!
Острые когти врезались в гладкую поверхность стола.
Микки кивнул, соглашаясь:
– Да, настоящий Ковчег скорее всего пропал еще до уничтожения Храма. На самом верху это скрывают. Нам придется серьезно подумать над формулировками при составлении доклада. Вероятнее всего, он в Аксуме. Я проверил – охрана в соборе Святейшей Девы Марии Сиона надежная. Святотатцев и чужаков не пускают на порог. Но четверть века назад в Эфиопии шла гражданская война. Если военный советник мог пополнить свою коллекцию фотографиями Ковчега – это мог бы повторить кто-то другой.
Леопард приподнял голову, блеснул красным огнем глаз.
– Кто именно, пока не знаем, – раскрыв папку, Микки вынул несколько густо исписанных листов. – Крутились там подозрительные личности… Список у нас есть. Установим! Так вот, если «Москва 2» – аппарат не из лучших, то у другого  могла быть более совершенная техника. Имея качественные фотографии, внешний вид Ковчега легко воспроизвести. Думаю, это и происходит сейчас в городе. Отсюда бессистемность происходящего. По пульту управления лупят молотком, монтируют новые детали при включенном генераторе, тычут пальцем в кнопки. Рабочий процесс…
– Это лишь копия, Микки!
Зверь исчез.
– Допустим, вы правы, – Владыка Камаил Девятый устало опустился в кресло, провел ладонью по лицу. – Но копия не может повторить оригинал в главном. Вспомните! «И положи в ковчег откровение, которое Я дам тебе…» А это просто деревянный сундук с украшениями. Разве что…
Крепкий кулак врезался в стол, припечатав царапины от когтей:
– Люди! По Образу и Подобию! В каждом – ничтожная часть силы Отца. Ничтожная! Но здесь их полтора миллиона, потомков Адама!..
– Точная копия собирает эти крохи воедино, – подхватил Микки. – Того, что есть, не хватает для реального воздействия. Но вызвать очень убедительный образ вполне возможно. Вот и все! Я иду составлять доклад, а парни ищут ядерную бомбу в сарае. Материалы я оставлю вам, шеф…
Игемон Микки подошел к столу, протянул папку.
– Стоп!
Владыка Камаил Девятый зубасто ухмыльнулся:
– Не спешите, мой умный Микки. В таких делах ума недостаточно, требуется мудрость. Как вы думаете, кто должен найти Ковчег? Найти, отыскать, указать на него… Какие еще есть синонимы? Ах, да! Простереть руку… Тут важно подобрать правильную формулировку.

01:11
…я уже привык… 

– Валюха! Валентин!..
Гулкий удар сотряс старую ракушку. Кулак лупил в железные ворота.
Удар, еще один, еще!
– Ты там не угорел? Конец Света пропьешь, п-пьяница!
Давно не смазанные петли с натугой заскрипели. В щель высунулась лысая голова. Принюхалась, скривила узкий рот:
– Я-то трезвый… Ладно, заходи.
Последовать приглашению бородатый художник-концептуалист не смог. Не вошел, ввалился, едва не грохнувшись у порога. Рука, сжимавшая бутылку «Hennessy», взметнулась вверх.
– Х-хватай! Уроню же!..
Валюха оказался проворен. Бутылку спас, усадил гостя на табурет. Отойдя на шаг, полюбовался зрелищем.
– Нажрался, – констатировал он без тени симпатии. – У кого из нас печень?
Бородач вздернул лохматую голову:
– Нажрался, да! Потому как перехожу Ру… Ру… Руби…
– Рубикон, – сжалился лысый. – Что, снова женишься? Лишняя квартира образовалась, девать некуда? Ладно, по такому случаю… Я все равно на сегодня закончил.
Второй табурет. Старая газета, обязательные «мухинские» стаканы.
– Ну, дюралюминь!
– Дюр-минь! Вздрогнули!
Странное дело, но после глотка «Hennessy» бородач определенно протрезвел. Окинул живым взглядом мастерскую, с удовлетворением рассудил:
– Делом занят! Молодец, Валюха! Я вот по улицам бродил, отмечал Конец Света. А ты чего, вкалывал, как папа Карло?
Лысый разлил очередную порцию коньяка:
– Сроки. Я на итальянца работаю, который фильм приехал снимать. Урод редкостный, пидор, псих ненормальный. Но не жмот. Заплатит, долги раздам.
Бородач затряс гривой, сгреб рукой стакан:
– Да, ты – молодец. Трудяга! А я… Ходил, глядел. Вот это инсталляция! Огненное небо – и миллион людей под ним. Ни хрена подобного нам не создать, Валюха! Мы просто творцы, а есть Творец с Прописной буквы. Эх, вернусь к натюрмортам! Лучше честно копировать действительность, чем…
Не договорил, подавился воздухом. Призрак – прозрачный, в белом развевающемся балахоне – бесшумно проплыл над их головами. Сперва над лысой, затем над лохматой. Оскалил череп-личину, погрозил костлявым кулаком. Валентин махнул ему вслед, повернулся к другу-приятелю:
– Не обращай внимания! Работа такая, я уже привык.
– Р-работа?!
– Ну что, дюралюминь?

01:20
…лишние пятьдесят лет… 

– Не хочу, пожалуй, – рассудил Сергей.
Он с подозрением косился на жидкость, что плескалась в рюмке. Добро бы желтое, на крайний случай, зеленое, как у братьев-бенедиктинцев. Но не фиолетовое же!
Далида, весело рассмеявшись, откинулась на спинку глубокого мягкого кресла. Рыжему досталось такое же, но он предпочел примоститься на самом краю.
– Вы очень забавны, Сергей! Вас, невинных, соблазнять – одно удовольствие. Как говорится: она его… ну, допустим, оприходовала, а он влюбился. Не буду, не буду!.. Пейте!
Свою рюмку брюнетка уже успела опустошить. Достав пачку сигарет, она придвинула пепельницу, но спохватилась:
– Вы, наверное, не курите? Тогда и я не стану. Теперь ясно, почему Микки рычит при упоминании вашего имени. Сходятся противоположности, а у вас с ним чуть ли не полное единство взглядов.
Сергей честно попытался представить, как рычит его симметричный дружок. Нет, не смог. И пить раздумал. Сумрачная комната смахивала на западню. Резкий запах благовоний, квадратное (трехспальное?) ложе небрежно застелено пунцовым одеялом. Фигурные бутылки с разноцветным содержимым на подоконнике. И, конечно, сама хозяйка.
Далида. Далила!
Он кашлянул, пробуя голос.
– Это Микки поручил вам со мной встретиться?
Далида улыбнулась, подалась ближе:
– Встретиться? Бог мой, как смешно вы изъясняетесь! Не встретиться, а переспать. Да так, чтобы у вас слюнки капали и глазки моргали…
Обернувшись, она кивнула на пунцовое одеяло:
– Задание из простых. Я не шлюха, но опыт имеется…
Слова журчали прохладным ручьем в пустынном оазисе. Сергею почудилась фальшь. Слишком все нарочито: благовония, напускной цинизм, чрезмерная говорливость. Что прячешь за ширмой, Далида-Далила? Робость? Страх? Желание вызвать на откровенность?
– Дурак он, ваш Микки. Можете ему это передать.
– Дурак? – Далида стерла улыбку с лица. – Вряд ли. Не такие, как вы – твердокаменные ломались. Есть тысяча приемов, десятком из них я владею. Приказ же я не стала выполнять по самой простой причине: получила другой. Не от Микки, от Леопарда. Вы, кажется, знакомы?
…Сгинул свет ламп. Истаяли стены. Треснувшей льдиной раздался в стороны пол. Черная тьма – и пятнистый Зверь, идущий навстречу. Владыка Камаил в красе и славе своей…
– Ага, – рыжий с трудом проглотил ком, подступивший к горлу. – Встречались… Какая разница? Контора-то одна…
Любительница благовоний моргнула:
– Сергей! Вы и впрямь такой наивный? Леопард – босс, Микки – его заместитель. Представляете, что такое быть заместителем пару тысяч лет? Единственный способ продвинуться – подставить босса. Спро́сите, что нам за дело? Все просто: если Ковчег не найдут, отвечать придется Леопарду. А нас, людишек-помощничков, уберут как лишних свидетелей.
У рыжего похолодели кончики пальцев. Хотел возразить, но слова застряли в глотке. Далида внимательно следила за его реакцией. Подтвердила:
– Вот именно! Знаете, как берегут тайну Ковчега? Меня эти, одинаковые, упрекнули, что я давно не брала в руки Тору. Так вот, я ее перелистала, а заодно и все прочее, где про Ковчег. Кое-что наизусть помню.
Наклонилась, зашептала, дыша пряностями:
– «Когда дошли до гумна Нахонова, Оза простер руку свою к ковчегу Божию и взялся за него, ибо волы наклонили его. Но Господь прогневался на Озу, и поразил его Бог там же за дерзновение, и умер он там у ковчега Божия.» Слышите, Сергей? Убили только за то, что руку простер! А мы – полевые агенты, ищейки. Мы их команду в лицо знаем. И про Ковчег, и про то, что наверху полный бардак. Да от нас кровяного пятна не останется!
Остановилась, жадно глотнула воздух.
– Вот я и думаю не о том, как соблазнить рыжего недотепу, а о том, как уцелеть самой. Мне уцелеть – единственной и неповторимой. Без вас не сумею. Или вместе, или никто. В этом наш взаимный интерес. Сообразили?
…Зеркальное лицо Микки. Холодный, брезгливый взгляд. «И знаете, Сергей… Я вам не слишком завидую».
Клыкастый оскал Леопарда.
Аня…
– Так чего же хочет Владыка Камаил? Чтобы я нашел ему Ковчег?
– Да! И в ближайшие часы. Тогда Леопарда, а заодно и нас, ждет награда. Победителей не судят! Нам оставят наши головы, а вам, вероятно, полагается и что-то сверх программы. Телицы тучные – ерунда. Зато лишние пятьдесят лет жизни… Не помешают, правда? Вам – или кому-нибудь еще по вашему выбору.
Сергей вздрогнул, услыхав магическое «лишние пятьдесят». Всякий согласится, это не телицы и не горсть сребреников. Если у Микки телефон сквозь целый век связь обеспечивает, то уж какие-то жалких полвека! И физику напрягать не надо. Мало ли в мире долгожителей?
…Дошло. Ударило молнией.
Он-то и без добавки обойдется, если курить бросит. А вот Аня, Анна Николаевна… 1942-й плюс еще полсотни. И немцев можно будет позабыть, и Сталина, и Хрущева-кукурузника, и Бровеносца. Жаль, им не встретиться! «Инженер Илюшин» как раз 1992-го…
– Согласен!
Далида кошкой скользнула к нему, склонилась, словно желая поцеловать. Ладонью коснулась щеки:
– Ну что, твердокаменный? Вот и слюнки капают, и глазки моргают! Я же говорила, что приемов не счесть. Первый не пройдет – второй сгодится. Не обижайтесь, Сергей, меня они без анестезии ломали…

10:24
…считать природным катаклизмом… 

День настал.
В небе чисто, ни облачка. Солнце – теплое, сентябрьское.
Город спал. Слишком долгой, слишком шумной была Золотая ночь. Пустые улицы, закрытые двери магазинов, опущенные шторы. Тихо, спокойно, безмятежно, как после большого праздника. Легкий ветер, первые желтые листья на асфальте.
Утро, обычное утро.
Лишь на миг встала беззвучно у горизонта заснеженная горная цепь. Острые пики, голубой столетний лед, черные склоны, зеленые предгорья. Поманила несбыточным, подразнила…
Исчезла.
Город просыпался медленно, не торопясь. Куда спешить?

* * *

– Документы, как я понимаю, требовать у вас бессмысленно?
Большой Начальник встал, когда четверо в одинаковых костюмах вошли в его кабинет прямо сквозь стену. Не дождавшись ответа, сделал шаг к малому столу, к белому телефону.
Двое заступили дорогу.
Начальник кивнул, ничего иного не ожидая. Распустил узел галстука:
– А я догадался. «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим…» Или вы Змея в предках числите?
Трое сильных молчали. Четвертый резко бросил:
– «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем…»
Большой Начальник набычился, сжал крепкие кулаки. Шагнул вперед, на гостей, как на амбразуру:
– Город не трожь! Людей не трожь! Я главный, с меня голову снимай. Ясно? Не виноваты люди, за что им гибнуть?! А за беспредел ответишь. И на вас управа найдется!..
Задохнулся, схватился за грудь, но голос не сбавил:
– Меня! Только меня!..
Гости переглянулись. Четвертый спросил:
– А во что ты превратил город? Серебро твоё стало изгарью, вино твоё испорчено водою; князья твои – законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гоняются за мздою; не защищают сироты́, и дело вдовы не доходит до них!
В горле захрипело. Начальник выдохнул:
– Я виноват. Я и отвечу. Остальных – не сметь! Меня берите!
Четвертый, подумав, рассудил:
– Благо тебе, князь беззаконный, но храбрый, не устрашившийся постоять за людей своих. Не тронем в день сей ни тебя, ни народ твой. Но настанет еще и день грядущий!
Выждав, добавил другим тоном:
– Всю документацию за последние дни – нам. Всякое расследование прекратить. Случившееся считать природным катаклизмом. Забыть как можно скорее. И учти, князь беззаконный… Если что, первыми погибнут твои внуки.

* * *

Фотограф Вадим Васильевич скользнул взглядом по роскошному среднеформатному «Hasselblad H2D», красовавшемуся на столе. Качнул седой головой:
– Нет, не возьму. От вас, граждане, мне подарков не надо. Молчать? Да, обещаю. Что я, самоубийца?
И не выдержал:
– Что будет с другими? С тем парнем, Сергеем? С остальными?
Двое в сером пожали плечами.
– Не наша компетенция, – равнодушно ответил первый. – Думаю, все обойдется аналогичным обещанием.
– Клясться у нас не принято, – вмешался второй. – Но такое обещание вроде шахидского пояса. Лишнее слово – и в клочья. Скажете, мы плохо относимся к людям? Мы, Вадим Васильевич, такие же подневольные. Все под Ним ходим.
Старый фотограф скривил узкий рот:
– Кто бы сомневался!

Бог ехал в пяти машинах.
От страха почти горбата
В своих пальтишках мышиных
Рядом дрожала охрана…

12:55
…Слеза, слеза, слезинонька… 

До площади скорым шагом – пять минут. До назначенной встречи – столько же. Сергей прибавил ходу. Опаздывать не любил, пусть эта встреча его и радовала мало.
Обещал? Значит, надо идти.
Встал он поздно. Без всякого удовольствия сжевал завтрак, приготовленный матерью, прогнал соблазн в виде последней сигареты в пачке.
Задумался.
На службу спешить не надо – выходной. А что надо? Искать Ковчег? Ночной разговор теперь казался верхом глупости. Вспомнилась бабушка – смертельно больная, не желавшая расставаться с надеждой. Пенсия уходила добро бы на лекарства – на травы, целебные медные браслеты, пижамы, тканые на Тибете, чудодейственные стельки для обуви. Бабушка все понимала, соглашалась, когда ее пытались убедить. И все равно тратила последнее. Жить! Что вся мудрость мира перед этим простым словом?
Пятьдесят лет с доставкой по адресу? Да кто тебя станет слушать, дурачина! Зачем тратиться, если работа сделана? В живых оставят – и ладно.
Из дому вышел, поглядел, нет ли поблизости знакомой синички…
…Птич-ка!
И пошел в сторону метро. Где искать Ковчег, Сергей понятия не имел, а потому решил продолжить свой прерванный маршрут. «Так пусть же Память говорит с тобой…»
…Чужое скучное здание на том месте, где была гимназия. Пустой двор дома на бывшей улице 8-го Съезда Советов. Областная библиотека закрыта по случаю выходного. Улицы, по которым когда-то ходила Аня. «Пройти нужной дорогой, если понадобится – дважды, трижды…» Нет, синичка, не поможет! Память… «Пускай она, безмолвный мой ходатай, идет к тебе с признаньем и мольбой…»
Шумный проспект, тихие переулки. Временами рыжий поглядывал по сторонам: не стоит ли где Ковчег? Даже возле объявлений задерживался. Вдруг вывесил кто-то белую бумаженцию с телефонами? «Найден Ковчег. Верну за разумное вознаграждение». Как там было в «Полуденном Крае»?
«Крысоморъ»?
А потом Сергей услышал песню. Не далеко, не близко, словно на соседней улице. Мелодия знакомая: старая пластинка из отцовой коллекции. Жаль, разбилась! Удивился, за угол заглянул. Ничего, никого. Почудилось, видать. Вспомнил слова, четыре строчки:

– Слеза, слеза, слезинонька,
Катись, моя слеза.
Тужить ведь не новинонька,
Но это есть душа…

Слова нелепые, смешные. Зато мелодия душевная. Не для него, Сергея Илюшина, эта песня. Он-то плакать не будет, не плачут призраки!
Про песню забыл, на часы взглянул. Пора на площадь.

13:02
…если это «потом» наступит… 

– Это здесь и было? – Далида кивнула в сторону потока машин. – Окно в Прошлое?
Сергей вспомнил синеву давно погасшего дня. Там стоял броневик, там – казаки, сюда генерал вышел. А здесь были они с Аней.
С Анной Николаевной Великовской.
– Не окно, – рассудил он. – Целые ворота. Да, именно тут.
Люди спешили в метро. Маршрутка поджидала пассажиров. Дальше пристроился сувенирный лоток. Художник-одиночка, восседая на раскладном стуле, без особого рвения водил карандашом по бумаге.
…Синичка. Синичка?!
Мелькнула, рассекла крыльями осенний воздух. Почудилось? На миг стало тревожно. Нет, не тревожно – страшно.
Далида, осмотрев площадь, обернулась:
– Сергей! Сережа! Я должна перед вами извиниться. Вчера я вела себя мерзко. Даже вспомнить стыдно.
Скривилась, как от боли:
– Я вам говорила: меня не вербовали. Ломали об колено, в грязь лицом тыкали. А тут вы – чистый, наивный, влюбленный. Да-да, я в курсе. С вашей девушкой случилась беда. На этом вас и взяли. Простите!
Протянула руку, улыбнулась:
– Ломать вам пальцы не буду. Мир?
– Мир, – согласился Сергей. – Правда, Ковчег я не нашел.
Далида прикусила яркую губу:
– Теперь я и сама не знаю… Надо ли этой своре помогать?
Поглядела по сторонам:
– Место, где свершилось чудо… Наверное, самое скучное место в мире. Видите художника? Этот чудак рисует аллегорию Вечной Тоски. Давайте подойдем? Мы тихонько, он и не заметит.

13:10
…два свидетеля, как вы и велели… 

Знакомые контуры домов. Автомобили бегут по асфальту. Размытые силуэты людей. Все как в жизни, только жизнь карандашная. Слева и справа – ровные линии уходят ввысь. Еще одна пересекала их под верхним срезом.
– Не получается, – густым басом сообщил художник.
Обернулся – бородатый, щекастый, румяный. Дохнул тяжким перегаром:
– Хотите, подарю, молодые люди? Могу с автографом.
– Почему не получается? – поразился Сергей. – Очень узнаваемо. Все, как есть…
Всмотрелся в линии:
– Погодите! Это вы то, что здесь случилось, рисуете? Неделю назад? Экран был другой: меньше, ниже…
Мощная пятерня вцепилась в бороду:
– А вы, значит, видели? Тогда вас, молодой человек, ничем не удивишь! Это, собственно, не рисунок, а эскиз. Знаете слово: инсталляция? Шибанула с утра идейка: лучи прожекторов, а посередке…
Карандаш быстро побежал по бумаге:
– …Символ… намек на причину всего этого безобразия…
Четырехугольный ящик. Крылатые женские силуэты. Длинные трости-ручки.
– Чудо! А какое чудо без Высшей воли? Мой друг по заказу импортного режиссера Ковчег Завета соорудил. Макет из подручных материалов. Грубо и безвкусно, как раз для фильма.
Далида больно дернула за руку. Сергей даже не пошевелился.
…Синичка! Почему он сразу не ушел, не убежал?!
– И я подумал: Ковчег! Источник Силы, способной рвать время! Представьте себе: полночь, прожектора, золотой отблеск. Люди, черные силуэты без лиц…
– Сергей, звоните немедленно! – приказала Далида. – Звоните!
Рыжий парень отрицательно мотнул головой:
– Не хочу. Зачем увеличивать список?
– Вы о чем? – с изумлением пробасил художник.
Ответа он не дождался.

* * *

– Микки! Это я, Далида. Сергей нашел Ковчег. Да! Два свидетеля, как вы и велели. Я все сделала, Микки! Я все сделала…

15:03
…Дюралюминь!.. 

Знаменитый Режиссер рыдал, стоя на коленях посреди гостиничного номера. Подвывал, булькал, бился лбом о пыльный ковер. Сквозь рыдания временами прорывались слова, но понять сказанное было невозможно. Даже гостям в сером, знавшим все наречия – живые, мертвые и еще не явленные миру. Что-то про дядю – zio, avevi ragione, zio! – про негодяя Муссолини, про деньги, будь они прокляты – dannazione! dannazione! Про то, что жизнь кончена, даже – о-о-о-о! – еще не начавшись.
Guai a me, guai!
– Вашей жизни ничего не угрожает, – казенным голосом сообщил гость, укладывая пачку цветных фотографий в кожаную папку.
– Вы дадите обещание… – начал было второй, листая сценарий.
Закончить фразу ему не дали. Вскочив на ноги, Режиссер подбежал к ближайшей стене и принялся ее бодать. Рыдания стали гуще. Лишь большой опыт позволил гостям уразуметь, что жизнь Знаменитому не нужна, если ему запретят снимать фильм – film! film! film! – великий, выстраданный – compleanno cuore! – фильм. Пусть его лучше убьют, разрежут на части – in piccoli pezzi! – отправят в страшный Gulag, отдадут на растерзание банде феминисток…
Film – questa è la vita! Без фильма его жизнь – просто maiale merda.
Утомившись биться об стену, Знаменитый сел на пол, горестно всхлипнул, почесал, где чешется.
Завыл.
Тот, кто листал сценарий, без всякой охоты достал из кармана пиджака мобильник. Включил, поднял выше…
Вой пошел на крещендо.
…Обождав, поднес телефон к уху, выслушал указания.
– Хорошо, снимайте свой фильм.
Вой стих.
– Сценарий перепишете. Пусть герои ищут что-нибудь другое, не столь сакральное…
Быстрый кивок.
– Мастеру заплатите. Мастер не виноват. Этот художник, кстати, человек с воображением. Он сумеет подсказать вам что-нибудь толковое.
Два быстрых кивка. Радостный, полный надежды взгляд.
Гость внезапно хмыкнул:
– И еще… Любовную линию оставьте, но пол одного из партнеров измените. Ясно?
Знаменитый Режиссер захрипел, булькнул. Разразился истошным, пробирающим до костей воплем:
– No, no, no! E 'impossibile! E 'impossibile! No-о-о-о-о!!!

* * *

Дерево горит, металл плавится. От макета, стоявшего в гараже, осталась лишь черная пыль. А там и она сгинула.
Фотографии исчезли первыми.
Пусто! Ни следочка!
– А теперь – меня! – оскалился лысый Валентин-Валюха. Он рвался из рук гостей: серых, одинаковых. – Мне теперь ни хрена не жить! В долги залез, мотоцикл продал… Да что вам объяснять, уродам? Люди для вас – говно…
Бородач, стоявший рядом, вздохнул с сочувствием. Его не держали.
– Вам заплатят, – скучным голосом уведомил гость. – С вашим нанимателем вопрос решен. Отпустите его!
Серые отступили на шаг. Лысый потер запястье, взглянул исподлобья:
– Благодетели… Спасибо, если так. Но все равно жалко. Вам не понять, душам казенным. Удачная была работа!
Гость кивнул:
– Куда уж удачнее! Весь город, можно сказать, оценил. Затянулась ваша инсталляция, Валентин Иванович. Души мы, конечно, казенные, поэтому вы до сих пор живы. Закон! Ибо не покарал Отец Бецалеля, сына Ури из колена Иуды, создателя Ковчега, и мастеров, ему помогавших, но возвысил их. Слишком очевидный прецедент… Так что творите себе дальше. Итальянцу для фильма понадобится замена. Не подлинная святыня, а что-нибудь языческое. Знаете выражение: «мерзость запустения»?
– Мерзость? – пробасил бородач. – Мерзость! Валюха! Твой идол – это же мерзость в квадрате! В кубе! Ты его серебрянкой покрой… Нет, мы лучше сделаем. У меня идея есть!..
Гость еще раз кивнул, одобряя. Достал из портфеля две бутылки коллекционного «Courvoisier L’Esprit», водрузил на табурет:
– Это в качестве компенсации.
– О-о-о-о! – восхитился бородач, дергая друга за руку. – Ты видел? Лично я такое чудо вижу впервые! Валюха, Валюха! Живем!..
Лысый втянул ноздрями воздух, улыбнулся:
– Дюралюминь!

День девятый

В последний час! Новости! Сенсации! 
Найден эликсир молодости! Всего 1 стакан в день!
Дворник нашел отрезанную голову олигарха!
Мальчик, которому два млн. лет, раскрыл тайну жизни и смерти!
Покончила с собой 37-летняя певица! Семь выстрелов в затылок!
Катастрофа на площади! Мы обречены?!

01:45
…юношей и дев по желанию ее… 

– …Иисус сказал народу: воскликните, ибо Господь предал вам город! Город будет под заклятием, и все, что в нем – Господу…
Голос Владыки Камаила гулко отзывался под высокими сводами. Всюду стылая тьма, лишь вокруг Владыки – круг желтого света.
– …Только Раав блудница пусть останется в живых…
Далида стояла на коленях. Глаза закрыты, руки скрещены на груди.
– И вывели Раав и отца ее, и мать ее, и братьев ее, и всех, которые у нее были, и всех родственников ее вывели, и поставили их вне стана Израильского. А город и все, что в нем, сожгли огнем…
Леопард дернул подбородком:
– Вы что-то хотели добавить, Пятый из Седьмой Череды?
Микки выступил из темноты:
– Да, Владыка. Из Книги Судей, повествование о Самсоне, Судье Израильском…
Взглянул сверху вниз на ту, что была перед ним. Брезгливо поморщился:
– После того полюбил он одну женщину, жившую на долине Сорек; имя ей Далила. К ней пришли владельцы Филистимские и говорят ей: уговори его, и выведай, в чем великая сила его и как нам одолеть его, чтобы связать его и усмирить его; а мы дадим тебе за то каждый тысячу сто сиклей серебра.
– Тоже прецедент, – согласился Камаил.
– Мне здесь слова нет? – тихо спросила брюнетка.
Леопард с неохотой шевельнул губами:
– Говори!
– Ковчег мы нашли. Я нашла! Сергей не хотел говорить вам… Вы обещали! Обещали!..
– Обещали, – согласился Леопард. – Пятый из Седьмой Череды!
Микки склонил голову:
– Слушаю и повинуюсь, Владыка!
– Отпусти эту женщину в дом ее, и не твори ей зла. И всем, которые у нее есть, и близким ее, и дальним зла не твори. И наполни ее дом богатством, приведи к ней юношей и дев по желанию ее, пришли музыкантов и танцоров. И пусть возрадуется эта женщина в сердце своем, говоря: вот, я жива и весела, другой же, невинный, пострадал ради меня. И пусть счастлива будет!
– Исполню, Владыка.
Леопард оскалился:
– Думаю, пары часов ей хватит для радости. Ладно, мы не жадные! Сутки, от зари до зари. А там – по обычной процедуре. Скажи, кому надо, Микки, чтоб не стеснялись. Пусть сама попросит… Скажем так, о перемене участи.
Владыка Камаил Девятый шагнул прочь. И тьма сомкнулась за ним.

03:01
…и достал расческу… 

– Слеза, слеза, слезинонька,
Катись, моя слеза.
Тужить ведь не новинонька,
Но это есть душа…

Песня – нежданная, непрошенная среди темноты, подступившей со всех сторон. Смешные слова, давняя мелодия.

– А вдруг потом покажется,
Что плачется не зря,
И боль в душе уляжется
С тобою, слезинонька, слеза…

Сергей допил остывший кофе, поставил хрупкую фарфоровую чашку на каменный пол. Кофейник ждал на пластиковом столе – в шаге от табурета, куда усадили пленника. Вначале решил – камера. Чуть обвыкнув, изменил решение: не камера – зал. Размером с аэропорт класса Орли. Где-то, наверное, есть стены и потолок, но очень далеко.
Думалось о подобной ерунде по самой простой причине: больше не о чем. Двадцать четыре года – краткий срок. Что мог, кого мог – уже вспомнил.

– Юные грёзы мерещатся,
С ними и ранний покой.
Всё как-то вдруг перепуталось,
Пало осенней порой…

Собственное спокойствие вначале удивило. Потом он уже ничему не удивлялся. Разве только одному: кофе принесли. Словно извинились напоследок.

– Всё же тужить нам приходится,
Не замолить той тоски.
Счастье никак не обходится
Без мимолетной слезы…

Рыжий провел ладонью по лицу, улыбнулся. Не дождетесь! Случись такое с ним месяц назад, до того дня, когда Сергей ступил на площадь и увидел синий просвет в небе… Тогда бы он не плакал – орал бы, по полу катался. Молил бы о милости, о пощаде.
Значит, не зря эти дни прожиты!

– Слеза, слеза, слезинонька,
Катись, моя слеза…

Увидев проблеск света вдали, он встал. Провел пятерней по волосам, подумал и достал расческу. Шевельнул плечами, сбрасывая усталость.
Готов!

03:15
…работать будем мы!.. 

Молчали.
Все трое: Владыка, Микки, Сергей. Друг на друга не смотрели, словно не замечая. Наконец Владыка приказал:
– Говорите, Пятый из Седьмой Череды!
Микки поглядел вверх, в средоточие тьмы.
– Мне нечего сказать, шеф. Моя работа – охранять подножие Трона. Иному не обучен.
– Мальчишка! – рыкнул Леопард. – Чистоплюй! Если мы не определим этого парня строго в соответствии с Законом, им займутся другие. Надо найти прецедент. Сослать подальше, поглуше… Может, о нем забудут.
– Неужто я – такая проблема? – восхитился Сергей.
– Для нас – да, – отрезал Владыка. – Проявили излишнюю сообразительность – себе на беду. Своим соплеменникам вы ничего не скажете, верю. Однако вами могут интересоваться не только люди. Губить вас всеконечно не хочу, в этом и проблема. Для меня! Для других же – едва ли… Думайте, Микки, думайте! Вы же отличник!..
Не договорил, осекся.
Мир дрогнул, обрушился водопадом ярчайшего, убийственного света. Громовый раскат, дрожь потревоженной тверди.

– СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! РАБОТАТЬ БУДЕМ МЫ!

Закрыть глаза Сергей все-таки успел. Но беспощадный свет прожигал даже сквозь веки, даже сквозь прижатые к лицу ладони.

03:21
…пуще жизни люблю я Закон… 

Керуб ревел.
Острый клюв раскрыт, встопорщены крылья. Глаза-бляшки пылают золотым огнем. Мерно и тяжело ступают когтистые лапы, царапая когтями прочный камень. А за керубом уже вырастали две горы – плечистые, многокрылые гиганты. Тела – металл, светящийся серебром. Красные, словно залитые кровью, личины.
Узкая прорезь рта изронила пламя:
– Работать будем мы! Серафимы, высшие слуги Отца, пламенеющие к Нему любовью, изгоняющие мрак греха. Твой труд завершен, Владыка Камаил, хоть и не закончен.
– Закончен, – возразил Леопард. – Источник опасности ликвидирован. Город спасен.
– Спасен?!
Гигант взмахнул всеми шестью крыльями. Расхохотался, изрыгая языки огня:
– Что зовешь ты спасением, Владыка? Преисполнился город сей греха выше меры всякой, велик вопль на жителей его к Господу. Нам доверено испытать его, испытав же, поступить по Закону. Если потребуется, ниспровергнем мы город, и всю окрестность его, и всех жителей его, и все произрастания земли!
Владыка Камаил поднял руку:
– Одумайтесь! Мы работали скальпелем, вы пришли с секирой. Истреблять должно грех, но не грешников!
Пламя вздымалось к потолку. Падало на пол, оставляя кипящие лужи. Даже керуб не выдержал, отошел подальше.
…Глаза Сергей сумел-таки открыть. Дышалось, правда, плохо.
Не касаясь ступнями камня, гигант приблизился, склонил красную личину:
– Кого вижу я? Не святотатца ли, взыскателя запретной тайны? Отчего не поступил ты с ним, Владыка, как Отец наш с безумным Озой, что простер руку свою к Ковчегу?
Ответа ждать не стал. Выпрямился, дохнул жаром:
– Исправим упущение твое!
– Не смей!
Сергей беззвучно ахнул: синичка!..
– Я – Посланец Третьей Сферы, хранитель и оберегатель. Сей человек под моей защитой!
Девушка в строгом платье, похожая на учительницу со старой фотографии, шагнула сквозь пламя:
– Никто не вправе восхитить душу его помимо воли Отца Небесного. Его властью велю тебе – убирайся! Прочь!..
– Не надо! – прошептал Сергей. – Не надо, не поможет…
Опомнился, закричал, обжигая горло:
– Уходи, пожалуйста! Не надо!..
Поздно! Темная молния ударила из щели-рта. Девушка упала…
…Птица упала, в последний раз дрогнула крылом.
Затихла.
Эх, птичка-синичка!..
– Все ли сказали слово свое? – громыхнуло под сводами. – Или есть тут еще безумец?
– Есть, – откликнулся знакомый голос.
Микки оправил пиджак. Ударил тросточкой о камень:
– Всесильный! Отдай святотатца мне. Ибо пуще жизни люблю я Закон, человека же сего ненавижу в сердце своем. Повели сокрушить кости его, растерзать плоть, прах же развеять без следа. В том вижу я свою награду.
– Да будет так! – упало сверху. – Делай свое дело, и покончим на этом.
На зеркальном лице – зеркальная улыбка. Трость вновь ударила в твердь. Пятый из Седьмой Череды подошел к человеку, протянул руку:
– Я был прав, Сергей. В нашем славном городе произошла очень интересная история.
Коснулся пальцами…
Тьма.

10:01
…даже праха… 

Первой вернулась мелодия. Следом пришли слова – те самые, про слезинку. Еще ничего не понимая, просто радуясь, что слышит, он бездумно повторял их, не вникая в смысл.
…покажется… что плачется… и боль в душе уляжется…
Его крепко тряхнули за плечо.
Придержали.
– Не упадите, – сказал памятный голос. – Костюм новый, жаль пачкать.
Сергей открыл глаза, скользнул взглядом по миру. Улица, дома. Стертый булыжник. Деревья с пыльными кронами. Неяркий осенний свет.
Облака.
Микки.
Сергей сбросил с плеча чужую руку. Выпрямился:
– С костей начнем? Или с мяса?
Микки на миг задумался:
– С документов. В кармане пиджака у вас паспорт, три справки и диплом. Первым делом ознакомьтесь. А вообще, рискну повториться, я вам не слишком завидую. Война, мобилизация, тиф…
– К-какой тиф?
Сергей огляделся. Знакомая улица, знакомые дома. Знакомые? Этих фонарей не было. Куда-то пропал асфальт. И вывески…
– Тиф? – моргнул Микки. – Да какой угодно. И сыпной, и возвратный. Ладно, мне пора, разбирайтесь дальше сами. Свою задачу я выполнил. В вашем мире, в вашем времени от вас, Сергей, не осталось даже праха.
Вскинул ладонь к невидимому козырьку, пристукнул тростью.
– Постойте!
Сергей протянул руку, сжал в пальцах воздух.
Вдохнул, выдохнул…
На заборе, покрашенном известкой, желтела подозрительного вида газета. Наклеена косо, уголок оторван.
– Там должно быть число, – громко произнес Сергей, подбадривая себя голосом. – Число и год.
Подумав, добавил:
– Век тоже. Наверное…
Оставалось подойти – и взглянуть.

*****************************************

Заря над Содомом

Не поздно, ты можешь еще посмотреть
На красные башни родного Содома,
На площадь, где пела, на двор, где пряла,
На окна пустые высокого дома,
Где милому мужу детей родила…

Анна Ахматова, «Лотова жена»

День первый

10:17 
…мы несем весть… 

– Куда?
Двое шли по ступенькам с размеренностью автоматов.
– Куда, говорю?!
Двое шли в ногу, как на плацу.
Охранники сдвинули плечи, заступая дорогу. Сержант Рябоконь, молодой и тощий, взялся за рукоять дубинки. Он чувствовал себя джедаем. Лейтенант Млын, бывалый дядька с седыми висками, просто ждал. В животе лейтенанта бурчал маленький оркестрик. С утра Млын позавтракал вчерашним кулешом, и его пучило. Рябоконь, гаденыш, потешался насчет «газовой атаки». Млын глотал «Эспумизан» и отгавкивался: «Поживи с мое!»
Двое остановились на три ступеньки ниже охраны. Переглянулись; не сговариваясь, почесали кончики носов. Первый ткнул пальцем за спины стражей порядка: туда, мол. В мэрию.
Куда ж еще?
– Немые? – предположил сержант Рябоконь.
Лейтенант Млын пожал плечами.
– Нельзя, – отрезал он. – Сессия.
Двое молчали. Ждали.
– Записывайтесь на прием, – велел Млын. – Вам назначат.
Его не поняли.
– Вход на запись слева за углом.
Млын показал рукой для наглядности.
Двое не двинулись с места. Они внимательно смотрели друг на друга. Словно решали, стоит ли разговаривать с умственно неполноценными.
– Весть, – наконец сказал первый. – Мы несем весть.
Лейтенант вздохнул:
– Сектанты. Шли бы вы, граждане, а?
Будь его воля, Млын послал бы придурков к известной матери. Еще бы и в зад напинал, для ускорения процесса. Но у него имелись инструкции.
– Без толку! Не пустят!
Кричали из жиденькой толпы пикетчиков, кучковавшейся у фонарного столба. Над головами борцов за справедливость маячили самодельные плакаты: «Воров на нары!» и «НЕТ – повышению коммунальных тарифов!» Пикет вел себя мирно, и охрана клала на него с прибором.
– Весть, – мертвым голосом сказал второй. – Дайте нам пройти.
С выдержкой у сержанта Рябоконя было не ахти. Таких, как эти, он на стояке вертел. Еще со школы. Оттого и пошел служить народу.
– Ты чучмек? – он взмахнул дубинкой: не всерьез, для острастки. – Чучмек, да? Русского языка не понимаешь?! Сказано: нельзя! А ну, кыш отсюда!
Еще один взмах, и сержант заорал: страшно, хрипя глоткой. Рука его, сжимавшая дубинку, почернела и обуглилась. Резина прикипела к ладони. С сухим хрустом кисть отвалилась целиком, вместе с дубинкой. Удар о каменные плиты, и резина откатилась в сторону, а плоть рассыпалась в прах, который унес жаркий порыв ветра.
– Вы… вы чего?!
Лейтенант Млын шарахнулся назад, судорожно хватаясь за кобуру. Пальцы, сволочи, никак не могли справиться с застежкой. С проворством, рожденным отчаянием, он юркнул в здание; захлопнул за собой дверь. Внутри лязгнуло.
– Воров на нары! – закричали пикетчики.
Они не слишком поняли, что произошло. Но бегство мента требовало реакции.
Искалеченный сержант, громко икнув, мешком осел на ступени. Из обрубка – черного, будто его залили смолой – не вытекло ни капли крови. Двое переступили через здоровую руку Рябоконя, вытянутую в умоляющем жесте, и поднялись выше. Двери перед ними распахнулись: беззвучно, как в немом кино. Обе створки, даже левая, которую открывали только к визиту премьер-министра и Алика Змиевского, больше известного как Алик Бабушка.
Все когда-то случается в первый раз.
Навстречу гостям ударил выстрел. Тусклая вспышка озарила сумрак холла. Следом полыхнуло так, что пикетчики отшатнулись. Мотальщица Терещенко, надевшая по случаю цветастый сарафан, выронила плакат «НЕТ – повышению коммунальных тарифов!». Всхлипнув: «Ой, мамочки!», она опрометью бросилась прочь. Усач Грицак, учитель физкультуры в младших классах и анархист в душе, щеголявший на митингах в черной «слобожанской» вышиванке, спрятался за столб.
Ахнул с восхищением:
– Бомба!
Из дверей вывалился живой факел. Пламя, объявшее Млына, было ослепительно-белым и словно стерильным – ни дыма, ни копоти. На пикетчиков пахнуло диким жаром. Горящий лейтенант сделал три шага и рухнул на бесчувственного сержанта. Оба быстро превращались в пепел и золу.
Двое вошли в мэрию.
Пикетчики кинулись наутек. В считанные секунды площадь перед зданием опустела. Вскоре догорел и костер на ступеньках.

10:25 
…Бим и Бом… 

– …это позволит пополнить городской бюджет…
Альберт Дорфман, секретарь горсовета, поперхнулся. Бюджет встал у него комом в горле. В зале началось шевеление. Депутаты, еще минуту назад – снулые воблы, оборачивались. Взглядами они провожали двух гостей, уместных в сессионном зале не более, чем «Хава Нагила» на собрании неонацистов. Кто-то хмыкнул, давя смешок. Ну его к черту, подумал секретарь Дорфман. Гений демагогии, впервые он выдал то, что и хотел сказать:
– Что за клоуны?!
– Бим и Бом, – заржал депутат Рудин, директор рынка.
Бим был в цветастой гавайке с пальмами и летучими рыбами. Дополняли его наряд шорты цвета хаки и сандалии на босу ногу. Бом носил черный костюм, застегнутый на все пуговицы. Воротничок рубашки – первый снег. Темно-синий галстук – лента чернил. Штиблеты – лакированная ночь. Если Бим вернулся с пляжа, то Бом – с похорон.
– Мы принесли весть, – сказал Бом.
Встав у трибуны, они развернулись к залу. С одеждой клоунам повезло, зато с лицами – не очень. Скучные лица, таким денег никто не даст. Вряд ли их шоу могло похвастаться высоким рейтингом.
В зале смеялись.
– Благую? – крикнули с места.
– Нет, – сказал Бим. – Ибо мы истребим сие место.
– Три дня, – сказал Бом. – Считая с нынешним.
– На рассвете четвертого, – сказал Бим, – огнь небесный сожжет вас.
– И никто, – сказал Бим. – Никто в эти дни.
– Не покинет город, – закончил Бом, – и не войдет в него.
Они замолчали.
Тишину нарушил зловещий шепот мэра:
– Кто пустил сюда этих психов?!
– Где охрана? – возмутился депутат Курочкин.
Двое ждали.
– В охране нет нужды, – секретарь взял себя в руки. Вернулась привычная манера изъясняться: вежливость на грани издевки. – Господа вестники изложили нам свою позицию. Теперь они удалятся сами. А мы продолжим сессию.
Он дырявил взглядом затылки клоунов.
– Не верите, – сказал Бом. – Разучились.
Бим одернул гавайку.
– Смотрите, – сказал Бом. – Так проще.
Он протянул руку к окну.
За окном, через улицу, высился пятиэтажный дом начала прошлого века, недавно отреставрированный. Отмытый и выскобленный кирпич. Тщательно выведенная стяжка. Свежая краска оконных переплетов. Пузатые балкончики с ограждениями из кованого чугуна. Беленые барельефы – купидоны с амурами, женские головки. Аккуратные ящички с астрами и гортензиями. Кружевные занавески в окнах. На угловом балконе старушка поливала цветы из антикварной лейки – пожалуй, ровесницы дома.
Бом сжал пальцы в кулак, и дом рухнул.
Он упал не сразу. Сперва дом содрогнулся от фундамента до крыши, как животное, пробудившееся от спячки. Старушка выронила лейку, отчаянно вцепилась в перила. Стены оплел черный плющ – сетка трещин. Дом застыл в шатком равновесии, а потом из трещин изверглись облака серо-желтой пыли, похожей на дым. С тяжким грохотом, похожим на стон, дом осел внутрь себя, превратившись в груду обломков. Уже там, под обломками, скрывшимися в пыльной буре, что-то вспыхнуло, загорелось. Бурая завеса потемнела, налилась копотью: жирной, мерзкой.
– Что вы наделали?!!
– МЧС! Звоните в МЧС!
– Пожарных!
– «Скорую»!
– Суки! Убью! Мамой клянусь, убью!..
Депутата Чисоева, в прошлом – чемпиона Европы по вольной борьбе – держали трое. Чисоев хрипел и плевался матом. Всем дипломатическим фиглям-миглям он по сей день предпочитал бросок прогибом. Это был его универсальный способ прогнуться под изменчивый мир.
– Зачем?
Вопрос секретаря застал двоих на полпути к выходу.
– Чтоб уверовали, – ответил Бим. – Вам иначе не дано.
– Там были люди. В доме! Живые люди…
– Были, – согласился Бом.
Дорфмана, знавшего жизнь, пробрало от этого безразличия.
– И что теперь?
Две руки указали за окно, на руины.
– Три дня, – повторил Бом. – Считая с нынешним.
– На рассвете четвертого, – напомнил Бим.
– У нас есть шанс?
– Есть.
По залу прошел едва слышный вздох облегчения. Ну конечно! Еще не все потеряно! Шанс есть, а значит…
– Праведники, – сказал Бом. – Дюжина.
– Нам нужно найти в городе двенадцать праведников? – секретарь Дорфман выбежал в проход. – За три дня?
Бим и Бом кивнули.
– И что с ними делать? Привести к вам?
«Сначала найдите,» – прозвучало в молчании.
– Только православных? – заикнулся с места депутат Шунько.
Бим посмотрел на спрашивающего. Человек так не смотрит на клопа, как смотрел он.
– Евреев можно? – упорствовал депутат. – Мусульман?
– Атеистов? – крикнули с места.
– Можно, – сухо ответил Бим. – Всех можно.
– Но почему мы?! – возопил мэр. – Чем мы хуже других? Чем?!!
Бом склонил голову к плечу:
– Ничем. Просто вы – первые.
– Вторые, – уточнил Бим. – Если считать с Гоморрой, третьи.
И они вышли.
– Кто вы, блядь, такие?! – орал, брызжа слюной, депутат Чисоев. – Кто?!!
– Ангелы, – с ледяным спокойствием, в котором звучало эхо веков, ответил ему в микрофон секретарь Дорфман. – Вы еще не поняли, Шамиль Рустамович? Это были ангелы.

Два крыла

Есть у ангела два крыла,
Слева – белое, справа – черное,
А кому – вода кипяченая,
А кому – огонь да зола.

Пей-гуляй, валяйся с девчонками —
Дальний путь пурга замела.

11:02 
…ничего, наверное… 

Скрипка.
Одинокая, как Дон Кихот.
Джузеппе Тартини, «Дьявольские трели».
Ничего дьявольского в музыке не было. Приятное барокко, с легкой хрипотцой. Я бы и не узнал на слух, да внизу экрана бегущей строкой уведомлялось: кто и что. И в скобках: «исп. Эндрю Мэнзи». Минутой раньше на экране ангел крушил дом. До явления ангелов – футбол: «Металлист» – «Карпаты», в записи. Когда футбол сменился мэрией, я с проклятьями защелкал пультом, меняя каналы. Ничего не вышло – ангелы были всюду.
И вот – парк осенью под «Дьявольские трели».
В телевизоре ветер нес листья от скамейки к скамейке. Облетали каштаны, липы, клены. На парковых аллеях – ни души. Скрипка плелась за осенью, грустя. Я переключил канал. Тот же парк, та же скрипка. Говорят, виртуозу Тартини приснилось, что на его постели сидит дьявол и орудует смычком. Ничего прекраснее Тартини в своей жизни не слышал. Проснувшись, он записал сонату по памяти – жалкое, как позже утверждал виртуоз, подобие ночной импровизации. Ну, не знаю. У Баха есть и получше. Парк. Скрипка, будь она проклята. Еще раз. Еще. С девятой попытки мне явился Благовещенский собор зимой. Шапки снега на ограде, метель сечет купола. Скрипку сменил фагот. «Антонио Вивальди, – гласила бегущая строка. – Концерт RV 495 соль минор, Largo. Исп. Серджо Аццолини.»
Ерунда, подумал я. И понял, что уже верю.
Взяв телефонную трубку, я на миг замешкался. Кому звонить? Зачем?! Машинально набрал 177, обождал. Казенный голос назвал мне номер моего телефона и сумму долга. Меньше сотни. Теперь можно не платить. Когда я стал набирать Алёну, в трубке заиграл фагот. Концерт соль минор, чтоб он сдох. Я отбросил трубку, словно ядовитую змею.
На улице, дыша полной грудью, взвился тенор.
В одних трусах я вылетел на балкон. Внизу стоял черный джип. У машины, смущенный, топтался белобрысый парень. Тенор банковал в недрах джипа. Он был неуместен, как Вилли Токарев в театре Ла Скала. Заметив меня, парень развел руками. Вот, дескать. Дожили… Сунувшись в салон, как на амбразуру, он стал яростно воевать с плеером. Тенор держался до последнего. Оставив джип, он вознесся на балкон соседнего дома. Там открылась дверь, выпуская бабу Раю в махровом халате и бигудях. Из-за могучей бабы-раиной кормы выглядывала Нюрка, пацанка лет четырех.
– У вас тоже? – заорала мне баба Рая.
Я кивнул.
– Вот сволочи!
Она была глуховата.
– Кто? – спросил я.
Баба Рая ткнула пальцем в небо.
Балконы наполнялись людьми. Мужчины, женщины, дети. За исключением бабы Раи, развивавшей идею сволочей, все молчали. Смотрели на белобрысого парня, пока тот не укатил прочь. В квартирах играла музыка. «Лебединое озеро», «Кармен», виолончель, гобой; кантаты и оратории. Звуки крошились, поливались оркестровым маслом; смешивались в противоестественный винегрет. Похороны вождя, вспомнил я. Так хоронили Генеральных Секретарей ЦК КПСС. По всем каналам – Чайковский. Судя по лицам соседей, кто постарше, похороны вспомнились многим.
Молодых классика просто раздражала.
Земля вздрогнула. Едва-едва, словно на окраине взорвали бомбу. Над крышами домов, в стороне центра, вознеслось пылевое облако. Я заметил лишь краешек: взмах бурого плаща.
– Чтоб вы сдохли! – ну, это баба Рая.
Нюрка дернула ее за халат:
– Ба, дай коржик.
Когда я вернулся в комнату, телевизор показывал мэрию и ангелов. Дом, избранный для устрашения маловерных, рушился по второму разу. Казалось, реально дом упал между прошлой и нынешней трансляцией – когда я увидел пыль.
Не в силах усидеть на месте, я натянул шорты с футболкой и выскочил на улицу. Музыка одолевала. Из окон квартир, из машин, проезжающих мимо; из мобильников, имя которым – легион. Все рингтоны подменили: гоц-н-тоц-н – на Рахманинова, «Ласковый май» – на Шнитке. Я проверил свой: Тартини.
Дьявольские, мать их, трели.
Брюнетка в «чиносах» зажала сотовый между ухом и плечом:
– Ну! Прикидываешь?
На лице брюнетки читался восторг.
Я свернул на Пушкинскую. Не считая музыки, все было как обычно. Жара, суета. Визг шин, клаксоны; дама с кислым лицом предлагает зайти к стоматологу на бесплатное обследование. Паника отпускала, дышать стало легче. Пешком до площади Конституции – минут пятнадцать. Я шел, стараясь не бежать, к мэрии. С какой целью? Спросите что полегче.
Пять минут – полет нормальный.
Десять минут – удовлетворительно.
На тринадцатой минуте толпа перекрыла улицу. Как перед фейерверком, когда не протолкаться. Толпа ворочалась, гудела, всхрапывала. Со стороны Сумской неслись сирены «скорых». Меня зажало на проезжей части: слева – купол синагоги, где при советской власти был спорткомплекс «Спартак», справа – подворотня, в глубине которой расположился магазинчик, торгующий батарейками и аккумуляторами. Работая локтями, топчась по мозолям, я вырвался к подворотне. Судя по сложившейся ситуации, лучше было бы к синагоге. Вряд ли торговец элементами питания даст мне внятную консультацию. Раввин, как ни крути, предпочтительней…
Нырнув в подъезд, я кинулся вверх по лестнице.
На площадке между четвертым и пятым этажами дежурили. Щуплый дядечка, держась за рамы, высунул голову в открытое окно. Пальцы его побелели от напряжения.
– Роман Геннадьевич, – представился он.
Я представился в ответ.
– Очень приятно. Ничерта не видно отсюда… Верите?
– Ага, – кивнул я. – Дом упал?
Дядечка вздохнул:
– Упал. «Скорых» – уйма. И чрезвычайники.
– Оцепление?
– Куда ж без него? «Беркут» со щитами. Триста спартанцев.
– Жертвы?
Он покинул наблюдательный пост. Обернулся ко мне:
– Жертвы? Много.
И указал вниз, на толпу.
– Вы в курсе, что дом упал позже? Я вам точно говорю: позже. Сначала трансляция из мэрии, потом арфы; я выскакиваю, как идиот… Дом упал не сразу. Сперва нам показали, как он валится, а рухнул он уже потом. Какая-то лажа со временем. Верите?
– И что теперь? – спросил я.
– А хрен его знает, – дядечка пожал плечами. – Ничего, наверное.
– Ничего?
– Ну да. Ни-че-го. А вы что подумали?
Из кармана дядечки запела флейта.
– Ненавижу, – сказал Роман Геннадьевич.
– Да? – удивился я.
– Да. У меня дочь в консерватории.

Дома выяснилось, что я забыл выключить телевизор. Звучали вальсы Штрауса. Показывали лесопосадку вокруг телебашни. Деревья, кусты; щербатый асфальт на въезде. Людей не было. Их не было и раньше – в парке, в саду, по всем каналам.
Музыка и городские пейзажи.
Без нас.

12:47 
…мы едем-едем-едем… 

Разноцветная река текла из города к окружной. С высоты птичьего полета она выглядела нарядно, празднично. Сверху автомобили походили на забавных букашек. Божьи коровки, майские жуки, бронзовки, жужелицы, клопы-солдатики… «Жукобусы» из журнала «Веселые картинки» 60-х годов.
Букашки везли муравьишек в новый муравейник.
«Мы едем-едем-едем в далекие края…»
Вблизи автомобили наливались тяжестью и блеском металла. В уши врывался басовитый рык моторов, шорох шин по асфальту, нетерпеливые взвизги клаксонов. Пыль, гарь, бензиновый чад. По обочине, щурясь от пыли, брели люди. Пешком, с рюкзаками и баулами, чемоданами на колесиках. Многие на ходу прикрывали лица платками. Пеших обгоняли велосипедисты, не рискуя сунуться на трассу, в сплошной поток железа. Перемелют, костей не соберешь.
Исход.
Вот и окружная. Немудрящая развязка, пустует пост ГАИ. Облупилась голубая краска, наспех брошенная поверх шершавого бетона. В стеклах обзорного «фонаря» отражается небесная синь. Чахлые деревца на обочине – листву густо тронула ржавчина. Кафе для дальнобойщиков. Малиновый тент с надписью «Coca-Cola», белые скелеты из пластика – стулья, столики. В кафе – никого. Словно все уже вымерли.
Кроме ангела.
Клоун Бом, ангел в черном костюме, стоял у поста ГАИ. Смотрел на приближение железной реки. На жуков и букашек, орду рычащих чудищ из стали, стекла и пластмассы. Детища прогресса обогнали пешеходов, вырвавшись вперед. Вот она, рядом – финишная лента.
Ангел стоял и смотрел.
Несмотря на жару, удивительную для сентября, и черную «тройку», застегнутую на все пуговицы, на лбу ангела не выступило ни единой капли пота. Точно так же он ждал бы в дубленке и шапке из ондатры, в футболке и джинсах, нагишом. Ему было все равно.
За окружной серая лента шоссе уходила вдаль. Желтые прямоугольники полей, зеленая кипень дубрав; шифер, черепица и рубероид поселковых крыш…
Свобода.
Жизнь.
Спасение.
И никакой преграды. Ни стальной стены от земли до неба, ни искристого марева силового барьера, ни даже завалящего шлагбаума.
Ни-че-го!
Победно взревели моторы – даешь финишный спурт! Кто будет первым? Серая «Шкода», опасно вильнув, впритирку обошла черный «Лексус». За ней попыталась втиснуться оливковая «Ауди». Сзади подпирали другие. Но лидер уже определился.
Вперед!
…у серой «Шкоды» смяло капот. Металл визжал, корчась. Брызнули фары – сверкающие веера стекла. А сзади уже налетали, громоздясь друга на друга, как собаки при случке – джипы, «Ауди», «Порше», «Мерины», «Жигульки», «Волги», «Газели»…
Дорога встала дыбом.
Те машины, что вырвались вперед, бились о воздух, как о бетон. Отставшие, не совладав с управлением, вписывались в кашу передового отряда. Арьергард тормозил, пытаясь юзом вылететь на обочину и не расшибиться о стволы деревьев. Везунчикам удавалось. Большинству – нет. Автобус «Богдан», битком набитый пассажирами, перевернулся. Его долго тащило на боку, прежде чем «Богдан» свалился в кювет.
Окружная превратилась в ад.
Крики людей терялись в грохоте. Река автомобилей столкнулась с утесом-невидимкой. Воняя бензином и кровью, пена вздымалась все выше. Муравьи дохли в горящих коробках.
Ангел стоял и смотрел.
Лиловый «КИА» обнял березу глубоко вмявшимся капотом. Из покореженной решетки радиатора валил пар. Изнутри раздался удар. Один, другой; третий. С душераздирающим скрежетом заклинившая дверца вывалилась целиком, глухо стукнувшись о землю. Игорь Барташов, дизайнер компании «Зебра», вывалился следом. Охнул, встал на четвереньки.
– Надо было «Sportage» брать, внедорожник, – пробормотал Барташов, плохо соображая, что говорит. – У него бампер – хер сомнешь…
Мазнув ладонью по лицу, он уставился на окровавленные пальцы.
– Надя! – очнулся Барташов. – Вовка!
Он кинулся в салон, откуда прозвучал стон.
– Надя! Живая! Слава богу! Ты как?
– Во… Вова…
– Я сейчас, сейчас!
Вынырнув наружу, Барташов рванул заднюю дверцу. Та не поддалась. Барташов зарычал, отчаянно дергая ручку. Оббежал искалеченную машину с другой стороны. После долгих мучений дверца распахнулась.
– Вовка, ты…
Он замолчал.
– Что с ним? Что?! Не молчи!
Барташов не отвечал.
– Он живой! Живой! Надо «скорую»!
– Звони в «скорую», – глухо сказал Барташов.
Медленно, как сомнамбула, он выбрался из машины. Еще медленней, словно пытаясь понять, где они оказались, огляделся по сторонам. Кровь из рассеченного лба заливала глаза. Забыв о платке, Барташов дважды отирал ее тыльной стороной ладони. Воротник и плечи рубашки – модной, с изумрудным отливом – стали бурыми от этой крови.
Железный поток встал. Грохот и лязг прекратились. Местами слышались удары – уцелевшие выбирались из смятых консервных банок. Стоны; голоса. Кто-то плакал навзрыд. Кто-то выл на одной ноте, тоскливой и бесконечной.
Издали долетел хор сирен.
– Едут! – крикнула из машины Надя. – Уже едут!
– Едут, – согласился Барташов.
Багажник открылся с первой попытки.
– Ублюдки, – сказал пожилой сварщик Нестерук, подходя к Барташову. – Душегубы.
Барташов кивнул и достал из багажника монтировку.
– Хуже фашистов, – сказал сварщик Нестерук.
Фашистов он не застал, но знал тех, кто с ними воевал. С завистью Нестерук покосился на монтировку Барташова. У сварщика была сломана правая рука. Он бережно придерживал ее левой.
Барташов снова кивнул и пошел к ангелу. Нестерук заспешил следом.
– Коля! – позвала жена. – Коля, ты куда?!
Барташов не обернулся.
Позади заполошно вспыхивали мигалки пожарных, «скорых» и МЧСовцев. Помощь не могла пробиться сквозь гигантский затор, перекрывший дорогу на добрый километр. От «скорых» бежали санитары с носилками, лавируя меж вставших автомобилей. Пожарники спешно разматывали шланги. Те, кто уцелел, вытаскивали пострадавших из опрокинутого автобуса. Рядом, на земле, лежали в ряд семь тел, накрытых чем попало.
– Ко мне грузите! – надрываясь, кричал таксист Армен. – Моя на ходу!
– Ты ж не выедешь!
– Я?! Да я из таких жоп выезжал! Грузи, говорю!
– Назад сдай! Еще!
– Суки… какие же суки…
– А-а-а-а!..
– Мать, ты тово… Ты не реви так, не надо…
– Уймите ее кто-нибудь! Сил нет!
– Живой? Идти можешь?
– Сдавай, сдавай помалу…
За Барташовым и Нестеруком увязались братья Савельевы – один с лицом всмятку, другой – без единой царапины; и учительница математики Гальская. Ангел ждал, не двигаясь с места.
– Как вам не стыдно?! – первой не выдержала Гальская.
Ангел молчал.
– Люди вы или нет?!
– Не люди они, – хмуро сказал Савельев-старший.
Из его левой ноздри выдулся кровавый пузырь; лопнул, забрызгав рубашку багровой росой. Впрочем, рубашке Савельева уже ничто не могло повредить.
– Фашисты, – повторил Нестерук.
Ангел молчал.
Барташов до боли в костяшках пальцев сжал монтировку. Ногти глубоко впились в мякоть ладони. Броситься на ангела с железякой? Барташов видел по телевизору, что случилось с сержантом, взявшимся за дубинку. Будь у него пистолет… Он не знал, что бы сделал в этом случае. Выпустил всю обойму в ангела? Застрелился сам? Какая разница, если пистолета все равно нет? Зачем он только пришел сюда со своей дурацкой монтировкой?
– Вы должны были предупредить! – не унималась Гальская. – Расставить знаки! Обозначить границу…
– Даже гаишники знаки вешают!
– Ремонтники…
– Беспредел…
– Ироды! Душегубцы!
– Вас предупредили, – сказал ангел.
Его услышали. Даже врачи, даже пожарные на другом краю затора.
– Никто в эти дни не покинет город и не войдет в него.
– Убийцы!
– Какие они ангелы?! Сволота адова!
– Будьте вы прокляты!
Из опрокинувшегося вверх колесами, покореженного «Лексуса» раздавались мерные удары. Кто-то был жив и пытался выбраться. «Почему он не разобьет стекло? – подумал Барташов. – Почему не зовет на помощь? Может, у него шок? Или привык рассчитывать только на себя?» Размышляя над этим, он отвернулся от ангела и направился к «Лексусу». Через пару минут дверца сдалась и с жалобным скрежетом распахнулась.
Хорошо, что он прихватил монтировку. Без нее бы не справился.

Звук

Долго ли, коротко, поздно ли, рано,
Как ни насилуй струну,
Форте всегда переходит в пиано,
Чтобы упасть в тишину.

В этом паденьи – начало начал,
Там узнаёшь, для чего ты звучал.

14:06 
…живут же люди… 

– Это не ангелы!
– А кто?
Очкарик взял паузу. Он держал ее, эту паузу, синюю птицу счастья, крепко и бережно. Сегодня был звездный час очкарика. Тощий, как жердь, ботан, мишень для насмешек одноклассников, вытянул козырную карту и не спешил зайти с нее.
Пусть помучаются.
– Конь в пальто, – хмыкнул конопатый верзила Синицын.
На дурака зашикали.
– Дед Пихто, – упорствовал Синицын.
Дураку пригрозили воздействием. Дурак принял стойку каратиста и взмахнул кулаками. Кулаки были что надо; стойка – так себе.
– Уймись, – велела первая красавица Макуха.
Синицын унялся. Перечить Макухе он не рисковал. Первая красавица могла растрезвонить всем желающим, что Синицын не умеет целоваться. Тут каратэ не обойдешься.
– Кто, Боря? – спросила Макуха. – Ну говори же, кто?
– Инопланетяне, – выдохнул очкарик Боря.
– Фу, – надула губки красавица. – Глупо…
– Точно, инопланетяне, – заторопился очкарик. Звездный час превращался в минуту, если не в секунду, и Боря готов был растянуть время любой ценой. – Я в книжке читал. У Кинга, и этого, Маккаммона…
– Макхренона, – сострил Синицын.
Никто не засмеялся. Пожалуй, никто и не услышал.
– У Кинга город накрыли куполом, – Боря развел руками, изображая купол. – И у Маккаммона в «Кусаке». Ни въехать, ни выехать, как у нас. С той стороны и армия, и полиция, и журналисты – никак. Хоть на танке ломись.
– На вертолете? – спросил Николай Акимович, полковник в отставке.
Николай Акимович выгуливал правнука. Правнук, бутуз двух лет от роду, жался к ноге полковника. Глаза мальчишки блестели, как две маслины. Они были похожи, старик и ребенок: плотные, краснощекие, серьезные.
– И на вертолете, – кивнул Боря.
– Я на «крокодиле» летал, – сказал Николай Акимович. – На двадцать четверке. Нас из Ашхабада перебросили, в июне 80-го. Мы Гору Воров брали, под Файзабадом…
– Гора Воров? – не понял Боря. – Это как в фэнтези?
– Ага. Сперва «Град», а мы – по ночам. Чистая фэнтези…
– На «вертушке», – поправил верзила Синицын.
– Что?
– Надо говорить: летал на «вертушке».
– Почему?
– Так правильно. Я в интернете видел.
Николай Акимович не ответил.
Сигналя, на улицу въехала цистерна с питьевой водой. Шофер долго разворачивался, втискиваясь между синей «девяткой» и «Audi Sportback». Наконец ему удалось встать так, чтобы осталось место для разливочного столика. К цистерне потянулся народ, держа в руках пластиковые бутыли. Все молчали. Казалось, заговорить – означает пропасть.
Одно лишнее слово, и небо упадет на землю.
– Ну вот, – Боря привстал, желая вернуть себе внимание публики. – Кусака под землей спрятался, а город накрыл куполом. Он ловил звездную революционерку, а она в нашей девчонке пряталась. В штатовской, то есть. Кусака людей хватал, собак. Он из них монстров делал.
– Тут станешь монстрой, – вздохнула бухгалтер Фрайман. – Тут крокодилой станешь. И без твоего Кусаки. Ой, мама моя, мама, что из нас жизнь делает…
Она раскрыла складной стульчик и села поближе к Боре. Клубок, спицы – недовязанный носок двинулся к своему завершению. У бухгалтера Фрайман было много родственников, нуждающихся в теплых носках.
– Человеком надо быть, – возразил Николай Акимович.
– Вот и будь, – отмахнулась Фрайман. – Давай, Боренька, дальше…
Красавица Макуха наклонилась к очкарику:
– А зачем Кусаке монстры?
– Революционерку искать, – воспрял Боря. – Кусака под землей прятался, а монстры по городу лазили. Переговоры вели, все такое… Народ мочили, не без того. Угрожали, что всех замочат. Если не отдадут, значит.
– Хорошо хоть, у нас не лазят, – вздохнула бухгалтер. – Монстры твои.
– Хорошо, – согласился Николай Акимович.
– Ласё, – кивнул правнук.
Подошли сестры Чиковы. На поводках они держали двух английских бульдогов. Один из бульдогов хрюкнул и лег. Второй тоже хрюкнул и сел. Поводки провисли. Сестры Чиковы набросили петли себе на запястья и с хрустом размяли пальцы. Обе преподавали в музыкальной школе: старшая – виолончель, младшая – фортепиано.
– А в городе банда была, – сказал Боря сестрам. – Молодежная. Даже две банды. Их вожаки сперва дрались, а потом задружились. Против Кусаки. А чего? Надо ж как-то из-под купола выбираться?
– Банда, – с завистью протянул Синицын. – Живут же люди…
Синицын хотел в банду.
– Ты короче, – велел Николай Акимович. – Чем дело кончилось?
– Чем-чем, – вздохнула бухгалтер. – Ой, мама моя, мама…
– Выбрались? – настаивал полковник.
«Дура ты, – читалось в его взгляде, обращенном к Фрайман. – Носочница…»
– Ага, – кивнул Боря. – У них Техас. Ружья, револьверы. Динамит еще был. Они под землю спустились, к Кусаке. Революционерка, шериф, пацан-вожак с папой… Грохнули гада и выбрались. Не все, конечно…
– Не все, – вздохнула бухгалтер.
– Выбрались, – строго поправил Николай Акимович.
И вздохнул в свою очередь, чем сильно удивил Фрайман:
– Ружья, динамит. Живут же люди…
В листве каштана пробивалась ржавчина. Дремали бульдоги. Черная кошка, с опаской косясь на собак, подкрадывалась к голубям. Очередь возле цистерны иссякла. Продавщица сморкалась в платок. Ветер гнал по асфальту обрывок рекламки.
– На ангела с динамитом, – сказала старшая сестра Чикова.
– Нонсенс, – поддержала младшая. – Что вы городите, Николай Акимович?
Полковник взял правнука на руки:
– Да хоть на архангела! Была бы польза.

14:35 
…дай, говорит, помереть спокойно… 

– А я так…
– А мы так…
– А я так…
– А мы твою шашечку скушаем…
– Кушай-кушай. Не подавись…
– А если подавлюсь? Все равно сдохнем…
– Сдавайся и дохни на здоровье…
Чирикали воробьи. Журчал фонтан. Взвизгивали ролики на крутых поворотах. Иван Кузьмич, заслуженный механизатор сельского хозяйства, сдаваться не хотел. Уход на пенсию не сломил его упрямства. Закусив губу, он изучал ситуацию на доске.
– Очки надень, – издевался Пинчук, в прошлом врач-окулист.
Иван Кузьмич надел.
– Теперь сними, – Пинчук хохотнул. – Однохренственно, брат…
Зрители, стоящие за спинкой скамейки, вздыхали с сочувствием и надеждой. Игра шла на вылет, многим не терпелось занять место Ивана Кузьмича.
– Я-то ладно, – невпопад сказал заслуженный механизатор. – И ты ладно.
– И я ладно! – хлопнул его по плечу скрипач Рубинчик, первый в очереди. Седые волосы Рубинчика падали на плечи, черный хлопок футболки был засыпан слоем перхоти. – Вставай, Ваня, не тяни кота за яйца…
– И ты, – согласился Иван Кузьмич. – Мы пожили. А им за что?
Он указал на девчонок, обсевших край фонтана.
– При СССР такого не было, – вздохнул Пинчук. – Никаких ангелов.
– Не было, – согласился Иван Кузьмич. – А знаешь, почему?
– Сталин? – предположил Рубинчик.
– И Сталин тоже. А главное, мой батя жив был. И твой, Абраша.
Рубинчик нахмурился:
– Ты, Ваня, моего папеле не трожь. Мой папеле, земля ему пухом, Будапешт освобождал. Ногу там оставил. Заикнешься про Ташкент, дам в морду.
– Вот! – Иван Кузьмич воздел палец к небу. – Вот, Абраша!
– Что вот, погромщик?
– Будапешт! А мой батя до Берлина дошел…
– Мой Днепр форсировал, – Пинчук забросил в рот таблетку нитроглицерина. – В составе медбригады. Хирург от бога, руки золотые. До конца оперировал, всю жизнь. Примет стакан и режет. В больнице на него молились…
Девчонки на фонтане оживились, стреляя глазками. Мимо на досках, пугая голубей, промчалась орда башибузуков. Они прыгали через бордюры и разворачивались на ходу. От башибузуков за километр несло здоровым юношеским потом.
– Ждали, – сказал Иван Кузьмич. – Ждали ангелы-то…
– Чего ждали?
– Пока наши бати уйдут. Те, кто воевал.
– Гонишь, Ваня…
– Некому теперь к ним идти. Нету праведников. Мы, что ли, выйдем? Я за свою жизнь задниц перелизал… А ты, Абраша?
– А что я? – вскинулся Рубинчик. – И я тоже…
– Я не пойду, – кивнул Пинчук. – Нет, я не пойду. Говно я, говном помру.
Иван Кузьмич нахмурился:
– Ты не бреши, Петрович. Какое ты говно? Пацаны мы, мелочь. Сидим, шашечки гоняем, отцами хвалимся. Мой – Будапешт, мой до Берлина… Чистая пацанва. Ну, еще власти ругать – это на раз, если сидя. А бати наши взяли бы да пошли. На протезах, с орденами-медалями. Сгребли бы ангелов, итить их в бога-душу-мать, за белые крылья, смазали бы по лику херувимскому… «Вставай, страна огромная!» Некому вставать, мужики. Вымерли все, одни мы остались. А мы не пойдем, нет! Вот ангелы и ждали, пока бойцы вымрут. Хитрые, падлы…
– Ничего, – Пинчук оскалился со злобой. – Ничего, есть еще бойцы. Не все вымерли. Выйдут на окружную, может, и попустит…
– Ветераны? – спросил Рубинчик.
– Ага. Сами не дойдут, мы довезем. На руках донесем!
Рубинчик пошевелил пальцами: до-ми-соль диез.
– Ветераны – это да, – согласился он. – Не нам чета. Только, Петрович… Они ж убивали, понимаешь? На фронте. Людей убивали. Бойцы – это верно, а насчет праведности я не знаю…
– Фашистов убивали! – рявкнул Иван Кузьмич. – Фашистов!
– Допустим, – пальцы Рубинчика сыграли длинный пассаж. – А все равно людей. Думаешь, ангелы зачтут фашизм? Засчитают? Ой, не знаю…
– Жидовская ты морда, – Иван Кузьмич взялся за сердце. – Вечно все пересрешь… Вам, жидам, только дай волю!
Рубинчик засмеялся:
– А ты дай! Дай, Ваня! У нас большой опыт по части ангелов…
– В-воевали, – встрял доцент Комаровский, молчун и заика. – Берлин, д-да. А п-потом? П-после в-войны?!
Разгорячившись, он перестал заикаться:
– После, спрашиваю? И помалкивали, и отворачивались, и грешили! Нечего на отцов кивать! Хочешь идти, Кузьмич, так иди, а батю из могилы не выкапывай. Он за свое отмучился…
– Я мамеле просил, – неожиданно сказал Рубинчик. – Говорю: сходи, Роза Исааковна. Хуже не будет. Ты лагерница, трех сыновей подняла. Твою жизнь в музей надо, под стекло. Сходи, вдруг повезет… Она ни в какую. Находилась, мол. Напросилась. Дай, говорит, помереть спокойно…
И подвел итог:
– Сдавайся, Ваня. Моя очередь.

15:18 
…по руинам с автоматом… 

– Брехня!
Вопль-одиночка взлетел птицей из хлама – пластик тентов, ржавчина крыш-жестянок, грязный полиэтилен. И канул в небытие, не найдя отклика.
Книжный рынок обезлюдел. Гомон голосов, шарканье подошв по асфальту, призывы тетки с тележкой: «Чай-кофе-капучино!» – все смолкло. Казалось, выключили круглосуточно работавшее радио, к которому все давно привыкли и перестали обращать внимание. Шаги редких покупателей – или, верней сказать, посетителей? – гулко отдавались меж тихими рядами. Продавцы переговаривались шепотом.
– Брехня!
Никто даже не обернулся.
Половина торговых мест была наглухо закрыта щитами из фанеры и ДВП. У некоторых хозяев щитов не нашлось – или поленились ставить. В таких закутках к стенам сиротливо жались металлические ребра каркасов с облупленной краской. Напротив них, сюрреалистическим контрастом, блистали глянцем россыпи обложек. Ветер, слишком жаркий для сентября, гонял по асфальтовым проходам конфетные фантики, пыль и мелкий мусор. Закручиваясь в смерчики, мусор бессильно опадал наземь. Громко хлопал над головами рваный полог. Обвисал в изнеможении – и, спохватившись, вновь рвался ввысь: прочь, прочь отсюда!
– Брехня! Гадом буду, брехня…
Раз от раза крик становился громче.
Справочники, словари и энциклопедии выстроились на лотке по ранжиру. Отдельно – ледерин и бумвинил с золотым тиснением; отдельно – издания попроще, в картоне; отдельно – мягкие обложки. С краю – дешевые брошюры с нормативными актами. Продавец Крючков, бородач в широченных «бермудах», майке-«сеточке» и снежно-белой бейсболке, курил, сидя на складном стуле. Выглядывая из-за бруствера, он провожал каждого, идущего мимо, цепким прищуром снайпера.
– Брехня!
Орали где-то рядом.
Наискосок от снайпера – пурпур и карамель, мачо с мечами, маги с посохами, дивы в бронелифчиках – скучала Анжелика Витальевна, интеллигентного вида дама. Едва кто-то возникал у прилавка, она вздрагивала, просыпаясь, и хлопала ресницами: «Может, хоть вы мне скажете, что я здесь делаю?»
– Брехня! Всё брехня! Всё…
На соседнем лотке правил бал хаос. Дымящиеся руины, мрачные подземелья, раскуроченные рельсы, расколотые небеса и выжженная земля. По руинам и подземельям брели люди в ОЗК, камуфляже и драных джинсах. Из имущества люди предпочитали подсумки с патронами и отечественные «Калаши». Варяги «М-16» и «Steyr AUG» патриотами не поощрялись. Некоторое разнообразие в арсенал вносили помповики и обрезы охотничьих двустволок. На заднем плане маячило пушечное мясо: мутанты, монстры, зомби. Его величество Постапокалипсис: ядерный, экологический, астероидный – на любой вкус. Сбоку примостилась одинокая брошюра: «Как пережить конец света».
– Брехня!
Продавец Аркаша – щуплый, с залысинами – хватал книги одну за другой. Листал с остервенением, замирал на пару секунд, уставясь мутным взглядом в строчки, расплывающиеся перед глазами. И с яростью отшвыривал книгу прочь. Шелестя страницами, книга – птица-подранок – ударялась о стену бокса и шлепалась на пол. Лицо Аркаши налилось дурной кровью. На виске набухла, пульсируя, синяя жилка. В рядах «пост-апа» уже зияли изрядные прорехи.
– Брехуны!
Безумный взгляд уперся в брошюру по выживанию. Судорожно дернулся острый кадык – чудилось, что Аркаша с невероятным усилием проглотил ком, застрявший в глотке. Подавшись вперед, он схватил брошюру обеими руками, распахнул посередине – и с треском разорвал надвое. На лице дебошира отразилось мрачное удовлетворение.
– Никого не останется! Никого!
Он принялся рвать брошюру в клочья. Крючков, бог словарей, покосился на коллегу и быстро отвел взгляд. Анжелика Витальевна окаменела. Она даже не вздрагивала от воплей соседа.
– В бункере отсидеться?! В метро?! А вот хрен вам!
Ухватив за спинку складной стул, Аркаша с размаху обрушил его на свой лоток. Что-то хрустнуло: стул или прилавок. Остатки книг посыпались на асфальт.
– По руинам?! С автоматом? Хрен вам! Хрен!
Он бил и бил, пока ветхая ДВП не треснула, расколовшись на две неравные части. От последнего удара пришел конец и стулу. Отшвырнув обломки, Аркаша принялся яростно топтать книги, разбросанные под ногами.
– Вот вам! Всем вам! Руины? Хрен вам, а не руины!
Аркаша упал на колени.
– Все останется! Дома, магазины… Это нас не станет!
Всхлип:
– Некому будет – по руинам…
Упав на бок, он подтянул колени к подбородку.
– Брехня… – колыхнулся еле слышный шепот.
Словно отзвучал патефон на последнем издыхании.
Никто не двинулся с места.

Во злобе

Отбери у нищего копейку,
Он не обеднеет, ты поверь мне,
Если уж снимать со скверны пенки,
Так вовсю, чтоб тошно стало скверне.
Впереди – распахнутые двери,
Позади – две липы в старом сквере.

23:00 
…боксом занимался… 

– Дайте счет, – попросил я.
Официант кивнул.
– Костюм купила, – сказала Алёна. – Легкий, в полоску. Тут так, а тут в складочку. Думала, пока жара – отношу, а потом спрячу. На будущее лето.
Я сделал глоток пива.
– Надела бы. Я бы полюбовался.
– Не смогла. Хотела и не смогла. Будущее, значит. Лето…
– Мы же договаривались, – упрекнул я.
Алёна пожала плечами:
– Иди ты к черту, умник. Ну, договаривались.
– И что?
– Ну, не получилось.
«Диканька» пустовала. Кроме нас, занявших столик у окна, за декоративным плетнем в одиночестве напивался бык. Натуральный бык, с бронебойным затылком, с шейной цепью в палец толщиной. Я и забыл, какие они бывают. Перед быком на сковороде шипел уже пятый шашлык по-крымски: с помидорами, луком и сыром. Он больше ничего не заказывал – шашлык и водка, водка и шашлык. Без хлеба. Время от времени у быка звонил телефон, разражаясь оперными ариями. Бык включал связь и молчал. На той стороне тоже молчали. Я знал, что молчат, потому что бык клал включенный мобильник перед собой, на стол. Если бы там что-то говорили, я бы услышал.
– Завтра увидимся?
– Нет, – Алёна мотнула головой. – Не надо.
Еще у входа в «Диканьку» мы условились: о происходящем – ни слова. Сидим так, словно ничего не произошло. Пиво, двухсоточка облепиховой настойки. Миска жареной рыбы: мойва, караси. Грузди в сметане. Все. Рыбу едим руками, по-зверски. Ангелы ждут за дверями. Они и ждали, сволочи. Маячили за каждым словом, выглядывали из пивной кружки.
– Не получилось, – повторил я. – Что ж, давай про них?
– Не получится, – через силу улыбнулась Алёна.
– Почему?
– Умник, а дурак. Ты уже счет попросил.
– Плевать. Второй выпишут.
– Нет. Если счет, значит, все.
В колонках пел баритон. Про маму, которая вышила ему сорочку. Черными и красными стежками, со смыслом. Красные – любовь, черные – тоска. Баритон, судя по песне, хорошо погулял на своем веку. Сейчас он возвращался домой нищим, в одной маминой сорочке. Вся жизнь его была на этом застиранном полотне. Блудный сын надеялся, что к его возвращению заколют жирного тельца. И вышьют новую сорочку, запасную.
После классики, оккупировавшей город, это было как глоток свежего воздуха. Или в горних высях мамину сорочку тоже полагают классикой?
Алёна наклонилась ко мне:
– Проводишь до метро?
Сегодня она была без макияжа. Впервые за весь вечер я заметил это. Раньше, даже оставшись у меня на ночь, она поутру не позволяла раздергивать шторы. Старалась проснуться раньше меня, выскальзывала из постели, спешила в ванную. Подолгу мылась, наводила марафет. И ругалась, если я заглядывал к ней раньше положенного. Сволочь ты, упрекнул я себя. Сволочь безглазая, бесчувственная. Мог бы и раньше засечь. Это ведь как потеря невинности…
– Домой провожу.
– Нет. До метро, и все. Скажи: «Я что-нибудь придумаю»…
– Не скажу.
– Ты всегда говорил так. Когда назревала проблема, ты говорил: «Я что-нибудь придумаю.» И никогда ничего не придумывал. Ждал, пока взорвется или рассосется. Ты и сейчас ждешь.
– А ты?
– А я жду, когда же ты что-нибудь придумаешь. Ну хоть разик…
– Вот, – подошел официант. – Ваш счет.
Я взял плетеный лапоть, в котором лежал рулончик распечатки. Развернул счет, вгляделся. Там был перечислен наш заказ, и ниже стояли нули. Одни нули, словно мы ели воздух и пили воздух. Я ковырнул бумагу ногтем. Нули никуда не делись.
– Это ошибка, – сказал я. – Сколько мы должны?
– Повар сказал: ничего.
– А вы?
– А я, как повар.
– А хозяин?
– Звонили. Хозяин вне зоны доступа. Наверное, отключился. Или аккумулятор сдох. Повар сказал: пусть едят. Все равно пропадет…
– Что пропадет? Продукты?
– Ага. А может, хозяин.
Алёна вытерла пальцы салфеткой.
– Или мы, – бросила она.
– Или мы, – согласился официант. – Я не очень-то понял…
Совсем мальчишка, увидел я. До тридцатничка. Пшеничный чуб, рябые щеки. Рот, пожалуй, узковат. Зато глаза добрые, телячьи. С поволокой.
– Садись, – предложил я.
Официант сел, не чинясь.
– Выпьешь?
– Минералки. Жарко…
– Как вас зовут? – вмешалась Алёна.
– Вадик… Вадим Петрович.
– Знаете, Вадим Петрович… Вот мы с моим кавалером условились говорить о пустяках. И не говорить о том, кто и когда пропадет. Как вы думаете, что у нас вышло?
– Я с вами не уславливался, – встревожился официант. На носу у него выступили капельки пота. – Если я что-то не так сказал… Я извиняюсь.
– Нет-нет, – успокоила его Алёна. – Все в порядке. Я о другом. Как вы полагаете, Вадим Петрович, почему у нас ничего не получилось?
Официант задумался.
– Не знаю, – наконец сказал он.
– Вы фамилию Хичкок слышали?
– Футболист?
– Кинорежиссер. Снимал всякие ужасы. Птицы людей жрут, психопат в отеле банкует… Короче, знал толк. Так вот, он предлагал вообразить, как террорист кладет под кровать бомбу с часовым механизмом. А потом на этой кровати молодожены любят друг друга. Понимаете, бомба не видна. Они про бомбу ничего не знают. Любовь, нежность, красота. А мы трясемся от ужаса: взорвется? когда?! Бомбы нет, но она есть. Она есть в каждом поцелуе, в каждом признании. Поди избавься от нее. Теперь вы поняли, почему наш уговор провалился?
– Не понял, – сказал честный официант. – При чем тут бомба?
Я указал на барную стойку:
– Возьми себе пива. Мы угощаем.
И подумал, как глупо это звучит.
– Минералки, – повторил официант, наливая себе «Боржоми». – Я пива не пью. Я вообще не пью.
– Здоровье? Принципы?
С виду он был вполне здоров.
– Режим. Раньше… Привык, теперь вот держусь.
– Жене на радость, – сморозил я.
– Радуется, – кивнул официант. – Вот скажите мне, пожалуйста… Учился я в школе. Потом в техникуме. Ремонты делал. Гипсокартон, штукатурка… Женился. Я рано женился, в двадцать один. Дочка родилась, Ксюшка. С ремонтами не очень, так Артём меня сюда устроил. Вы его не знаете, Артёма. Нет, я не жалуюсь…
Он залпом выпил полстакана воды.
– И что? Теперь – что?
– В смысле? – спросил я.
– Учился, работал, женился… И что теперь?
– Гаденыш! – рявкнул бык.
Я и не заметил, что бык выбрался из-за своего плетня. Красный, потный, он рыл пол копытом. На официанта бык глядел, как на заклятого врага.
– Учился он! Женился он! Ремонты, зар-раза…
Из выпученных бычьих глаз потекли слезы. Дыша луком и перегаром, бык ринулся к нашему столику. Кулак-кувалда ударил официанта в голову. Нет, не ударил. В последний момент, спружинив на полусогнутых, Вадим Петрович нырнул под кулак. Стул, на котором сидел официант, упал. Промахнувшись, бык утратил равновесие. Его повело, он ухватился за стену, срывая этническую керамику. Брызнули осколки, бык всем телом развернулся к официанту, желая продолжить разговор. Тут выяснилось, что у Вадима Петровича чудесный хук с левой.
Бык лег, как на бойне.
– …боксом занимался, – скучно сказал официант. – И что теперь?

23:42 
…давай-давай-давай… 

– Давай!
– А не заметут?
– Да кому оно на хрен надо? Теперь-то?!
Кирпич ударил в центр витрины. С оглушительным звоном и грохотом стекло разлетелось вдребезги. Осколки – искры гаснущего фейерверка – сверкнули в свете фонаря и канули в ночь. Витрина осыпалась вся, без остатка. На месте бликующей поверхности возник глухой провал.
Черный квадрат Малевича.
– Круто! – оценил белобрысый дылда.
Застиранный «Адидас» пузырями вздувался на его коленях.
– Давай-давай-давай! Шебуршим!
Подавая пример, чернявый живчик со спортивной сумкой первым сунулся внутрь. Приятели рванули следом, не желая отставать. Свет фонаря мазнул по их спинам. Картина темперой: контуры рамы, темная грунтовка. Сюрреалистические, выписанные сепией фигуры исчезли во мраке.
Три богатыря, вид сзади.
В магазине раздался приглушенный звон.
– Б-блин! Темно, как у негра в жопе…
– Витюль, у тебя зажигалка есть?
Вспыхнул огонек. Его заслонила чья-то спина.
– Давай-давай-давай!
– Даю…
– Набирай, не тормози!
Вскоре богатыри выбрались на улицу. Раздувшись, как сытый удав, сумка оттягивала плечо Алеши Поповича. У дылды-Муромца из карманов, грозя вывалиться, торчали бутылки грузинского коньяка. Еще три он нес в руках: пару «Гринвичей» в шуйце, импортный пузырь в деснице. Добрыня тащил пакет, из которого выглядывали пивные горлышки. Под мышкой запасливый Добрыня зажал кирпич. «Пригодится!» – читалось на его лице.
– Шо тут у нас?
Муромец воздвигся под фонарем. Развернул пузырь этикеткой к себе:
– Стра… Страшила! Точно, «Страшила»!
– Шо за «Страшила»? – Попович сгорал от любопытства.
– Вискарь, вроде…
– Давай-давай-давай!
– Не гони. Уроню, побью добро…
Пузырь откочевал к Поповичу. В отличие от Муромца, руки у него были свободны. Чпокнув, пробка отправилась в ночь. Чернявый жадно припал к «Страшиле».
– Ыгль! – булькнул он спустя минуту. – Самогон!
– Много ты понима…
Не договорив, Муромец присосался к пузырю.
– Круто! Я, блин, Уокер.
– Кто?
– Уокер. Техасский рейнджер…
– Кокер ты, – буркнул Добрыня. – Спаниель.
– Зацени!
Добрыня аккуратно поставил под фонарь пакет с добычей. Рядом, с другой стороны столба, он положил кирпич.
– Вы чего творите?! Чего творите, уроды?!
На углу, под тополями, замершими в оцепенении, объявилось привидение. Горестно всплеснув руками, оно мотыльком потянулось на свет – и обрело материальность. Глеб Яковлевич Бледных, член Союза театральных деятелей, в парусиновых брюках и льняной рубашке; картина «Три богатыря и театральный деятель в белом».
Белила, тушь, виски; битое стекло.
– Все зашибись! – осклабился Попович. – Глотни, брат…
– Не наглотались еще? Не наглотались?!
– Хлебай, говорю. Поправь нервы…
– Из-за вас! Из-за таких, как вы!
– Не понял…
– Уроды! Из-за вас!..
С неожиданной резвостью Глеб Яковлевич подскочил к Поповичу и заехал тому кулаком в ухо. Попович взмахнул руками, оступился, зацепившись за бордюр. С размаху чернявый сел на землю. В сумке жалобно задребезжало; кажется, даже разбилось.
– Ни хрена себе!
– Ну, козёл!
Ответный удар Муромца расквасил Глебу Яковлевичу нос. Брызнула кровь, пятная лицо и рубашку. Глеб Яковлевич отступил, зажав нос ладонью. Темные капли набухали меж пальцев, срывались вниз.
– Уроды! – хлюпнул он.
– Козёл! Вали отсюда!
Попович, сидя на земле, отчаянно тряс головой. Он словно пытался вытрясти из уха поселившийся там звон. Добрыня глянул на агрессора, на бутылку, которую успел взять у Муромца. Пристроив пузырь рядом с кирпичом, он шагнул к Глебу Яковлевичу, ухватил того поперек туловища и подмышку – и, молодецки крякнув, швырнул через бедро.
Глеб Яковлевич грохнулся со всего маху. Спиной, так что дух вышибло. Он засипел, пытаясь глотнуть воздуха, и получил ногой по ребрам от Поповича.
– Урою! Урою, козлина!
Очухавшийся Попович петухом наскакивал на врага, скорчившегося на земле. Пинал его раз, другой, и вновь отпрыгивал.
– Урою!
– Да ладно, хорош…
– Хорош, – согласился Попович.
Он отошел, ковыряя пальцем в ухе. Зубами сорвал пробку с пива:
– Вот! Совсем другое дело! Эй, козел, пивка хошь?
Глеб Яковлевич, хрипя, полз прочь.
– Все путем, брат, – Попович догнал его, помог сесть, придержал под локоть. – Ну, помахались. Ты мне, мы тебе… Проехали. Давай-давай-давай!
Словно под гипнозом, Глеб Яковлевич взял пиво. Отхлебнул, закашлялся. Пена текла ему на грудь. Попович заменил пиво на вскрытую Муромцем бутылку «Гринвича». Глеб Яковлевич отхлебнул веселее.
– Вот это по-нашему! Дай я…
Отобрав коньяк, Попович сделал изрядный глоток. Сел рядом, приобняв за плечи недавнего врага. Белая одежда Глеба Яковлевича была грязно-серой от пыли. По рубашке расплылись бурые пятна. Он запрокинул голову, пытаясь унять идущую носом кровь. Извлек из кармана мятый платок, морщась, приложил к ноздрям. Подошел Муромец, сел с другой стороны:
– А не хрен было на нас гнать. Чего это сразу: из-за нас?
– Ы-ы, – простонал Глеб Яковлевич.
– Нашел крайних! Мы что, хуже всех? Вот и не хрен было…
– Из-за пидоров, – хмуро заявил Добрыня. – Из-за них все.
Он вернулся за «Страшилой» и подытожил, как гвоздь забил:
– А мы – не пидоры.
И уселся напротив.
– Вздрогнули?
– Прямо тут?
– А шо? Нормально!
– А не заметут?
– Давай-давай-давай!
– Ну, чтоб нашли! – внезапно провозгласил Глеб Яковлевич.
Подавая пример, он запрокинул «Гринвич» к небесам. Богатыри не заставили себя ждать. Четыре блестящих донышка уставились в небо линзами телескопов. Словно искали, высматривали там кого-то, в черной бездне с редкими искорками звезд.
– Слышь, брат… – с опозданием поинтересовался Попович. – Кого нашли-то?
– Да уж не вас, – буркнул Глеб Яковлевич. – Вас уже нашли.
– Кто?!
Ответом на вопрос скрипнули тормоза.
Милицейский «бобик» подкатил тише мыши. Ни мигалок, ни сирен, лишь деловитое урчание и шелест шин. Ослепительно вспыхнули фары. Все ладони невольно метнулись к глазам: прикрыть. Муромец выронил бутылку. Плеща содержимым и воняя клопами, та покатилась под колеса.
– В жопу себе посвети, мусор!
– Валите на хрен!
– Мен-ты каз-лы! Мен-ты каз-лы!
Громко хлопнула дверца. Тень, плохо различимая в сиянии фар, с удовлетворением объявила:
– Насчет козлов. Сейчас кое-кто получит по рогам.
– Однозначно!
Добрыня потянулся за кирпичом. Увы, богатырю не дали даже подняться на ноги. Три угольные фигуры – силуэты, вырезанные из черной бумаги – возникли в лучах света. Электричество, тушь; кадр из комикса.
Резиновые дубинки вознеслись и упали.

– Бабы, – убежденно сказал сержант Нечипорук. – От них все зло.
И занюхал рукавом.
– Точно, – поддержал сержант Бессмертный. – Как Пиночета его мымра достанет, так хоть из отдела беги. Он ей слово поперек сказать боится. На нас отрывается…
– Еще скажите, от Евы все пошло, – хихикнул Глеб Яковлевич. Его развезло, он кренился набок, желая лечь. Рубашку он выпростал из штанов, время от времени вытирая лицо подолом. – Или от Лилит.
– Лилит? – заинтересовался стажер Гусь. – Кто такая?
Форма висела на стажере мешком. По бокам фуражки, сползавшей на лоб, торчали оттопыренные уши. В руках Гусь вертел вещественное доказательство, и никак не решался отхлебнуть. Надеясь на подсказку, он ловил взгляд сержанта Нечипорука. Сержант глядел мимо, поощряя самостоятельность.
– Не берите в голову, молодой человек.
– Нет, ну кто такая?
– Неудачный эксперимент…
– А, – просиял стажер Гусь. – Монстр Франкенштейна!
– Скорее, Всевышнего.
– Все мы эксперимент, – буркнул сержант Бессмертный. – Неудачный.
– А чего сразу все? Чего – все?! – вскинулся Муромец.
Дылда охнул и умолк, держась за ребра. Ему сунули «болеутолитель», и Муромец благодарно забулькал.
– А я говорю, это из-за пидоров…
Добрыня потрогал фингал под глазом и зашипел.
– Дурдом, – вздохнул сержант Нечипорук.
– Бутылочки? – спросили от угла. – Бутылочки забрать можно?
– Шо тебе? – рявкнул Попович.
Горбатая тень приблизилась.
– Бутылочки? – спросила старуха. – Пустые?

Симфония

В симфонии лета есть тема древесной смолы,
Органными трубами взвихрились сосен стволы,
Легчайшим пунктиром над томно вздыхающим миром
Она еле слышно всплывает из дремлющей мглы.

В симфонии лета у скрипок – детей голоса…
Еще полчаса! Умоляю, всего полчаса!

День второй

07:26 
…сделай что-нибудь… 

– Ты знаешь, что ты тряпка? – сказала бывшая.
– Чай? Кофе? – спросил я.
– Кофе, – сказала бывшая. – Нет, ты все-таки тряпка…
В одних трусах, я потащился на кухню. Бывшая шла следом. Двенадцать лет мы были в разводе. Дарью она забрала себе. Родила Пашку и Сашку – своему новому. Новый был из бизнесюков. Ничего парень, вменяемый. Дарью любил, как родную. Мне сочувствовал; иногда завидовал. Новый завидовал всем, чей рабочий день был меньше двадцати четырех часов.
– Я сама, – сказала бывшая. – Отвали.
Пока она возилась с кофеваркой, я сбегал в ванную. Плеснул водой в лицо, наскоро почистил зубы. Одеваться не стал. Видела она меня и в трусах, и без. Все эти двенадцать лет бывшая посещала меня три-четыре раза в год. И с порога: «Знаешь, что ты тряпка?» Я привык к ее монологам; скучал, если визит задерживался. Иногда мы оказывались в постели. Сеанс воспоминаний, грезы былого, и – едва отдышимся – опять про тряпку.
Если в мире существовало постоянство, так вот оно.
Бывшую я нашел на балконе. Облокотившись о перила, она пила кофе. Мне, разумеется, не сделала. При полном параде, оценил я. Хоть на подиум. А глаза красные.
– Как Дашка? – спросил я.
– Херово, – сказала бывшая. – А ты чего ждал?
Раньше она не позволяла себе мата.
– Ты в курсе, что межгород не работает?
– В курсе, – кивнул я. – Вчера Инне Павловне звонил, в Красноград.
– А я – Лёльке. И Спринским, в Чикаго.
Телефон отказывал в междугородной связи. И домашний, и мобильник. Ни туда, ни оттуда. В черте города связь была, но плохая. Две-три минуты разговора, и отключение. Вместо гудков – Стравинский, реже – Сарасате. Иногда мне казалось, что нас пинками гонят на улицу, в гости, куда угодно – разговаривать лицом к лицу.
Интернет не пахал вообще.
– Сарасате, – бывшая подслушала мои мысли. Это она умела. – Мой весь извелся. Ему Сарасате – шило в задницу. И только не надо про шансон! Эти твои шуточки…
– Не буду, – согласился я.
Я никогда не шутил про шансон в отношении ее нового. Он, по-моему, и не слушал шансон. Он слушал Розенбаума и «Led Zeppelin».
– Я видела тебя с Алёной, – бывшая криво улыбнулась.
– Где?
– В «Диканьке». Жареная мойва с пивом «Hoegaarden»… У тебя всегда был дурной вкус. Ваш официант еще дал кому-то по морде.
Струйка пота скатилась по моей спине. Меж лопатками, вдоль ложбинки; до самого копчика. Встав рядом с бывшей, я уставился на мусорные баки. По краю одного лазил черный кот.
– Погоди… Как это: видела?
– Видела, и все.
– Тебя в «Диканьке» не было. Я бы заметил. Ты подсматривала с улицы?
– Дурак. Безмозглый кретин. Как ты себе это представляешь?
– Нет, ты погоди…
– Вас показывали по телевизору. Кстати, под Сарасате. Так и написали внизу: «Цыганские напевы», опус двадцатый. Я ждала, когда ты затянешь: «Ой, да-ну, да-ну, данай…»
Если в голосе бывшей и звучала издевка, то дохлая. Ревности не было. Она никогда не принимала Алёну всерьез. Если ты до сих пор не затащил ее в ЗАГС, говорила она…
Я вытер ладонью мокрый лоб.
– Что за бред! По телевизору…
– Ты его редко смотришь. Я вчера весь вечер у экрана просидела. За полночь. Там пейзажи без людей. И музыка. Но если долго переключать каналы…
– Покажут меня с Алёной?!
– Не только. Я видела стариков в парке. Взлом винно-водочного магазина. Аварию на окружной. Драку у Покровского монастыря. Еще одну драку, на Павловке. Ты не знаешь, зачем нам это показывают?
Я мотнул головой: нет, мол.
– Сделай что-нибудь, – попросила бывшая.
– Что?
– Что-нибудь.
Кот перебрался с бака на гараж. Развалился на солнышке пузом кверху. Одним глазом он косил на жирных, наглых голубей. Тень от листьев акации кружевом лежала на коте. Выше метались ласточки. К дождю, наверное. Хорошо бы дождь, жарит как в аду…
– Проси нового. Он деловой, не тряпка.
– Он деловой. Он не берется за безнадежные дела.
– А я берусь?
– А у тебя любое дело – безнадежное.
– Потому что я тряпка?
– Потому что ты кретин безмогзглый. Потому что у нас Дашка. Кого мне еще просить? Хочешь, я устрою тебе истерику? Буду рыдать, биться головой о стенку… Сделай что-нибудь. Я тебя очень прошу.
– За кого ты меня принимаешь? За укротителя ангелов?!
– Я же не прошу тебя спасти город! Спаси нас: меня, мою семью… Себя, наконец! Ну хорошо, не спаси. Я понимаю, это глупо. Всего лишь попробуй. Сходи к ангелам, поговори. Они благоволят к таким…
– К юродивым?
– Не паясничай. Поговори, и все. Может, что-то нарисуется. А если нет… Я хотя бы буду ждать. Надеяться. Если ничего не выйдет, ты не звони мне сразу. Дай понадеяться. Я не могу так: без надежды. Мой говорит: надо быть реалистами. Ну куда его к ангелам?!
Из квартиры соседей Липкиных звучала скрипка. Двери балкона были открыты, и скрипка тоненькой струйкой выливалась во двор. Все остальные окна и двери были плотно закупорены, несмотря на жару. Вся классика, сколько ее ни копилось по квартирам, сидела взаперти, как джинн в бутылке. Только скрипочка; всхлипы, взлеты, падения.
Внизу, под балконом, стоял Юрка-бомбила. В руке его дрожала, расплескивая пену, бутылка пива. Щеку Юрки дергал нервный тик.
– Ты! – хрипло заорал Юрка. – Ты, зараза!
Скрипка ответила быстрым пассажем.
– Заткнись! Слышишь? Я щас стекла побью!
Тремоло.
– Заткнись! Сука, тварь…
Легато.
– Выключите телик! Выключите…
Юрка плакал.
На балкон вышла Люда Липкина, младшая. В правой руке она держала скрипку и смычок. На лице девочки читалось смятение. Подойдя к перилам, она виновато уставилась на Юрку.
– Извините, – сказала Люда. – Это я разучивала.
Брызжа пивом, Юрка выбежал со двора.

09:31 
…мы требуем немедленно!.. 

– Мы требуем немедленно!
Каркнув вороной, подстреленной из рогатки, мегафон умолк. Кажется, член профкома Митяев все-таки закончил фразу – чего именно требуют заводчане. Но расслышали его лишь те, кто стоял рядом.
– Мы требуем немедленно! – эхом отозвался мегафон из соседнего пикета.
И тоже умолк.
На сей раз не техника подвела – подвели легкие оратора, православного философа Перетятько. Философ со всей решимостью набрал в грудь воздуха и закончил:
– Найти дюжину праведников! И предъявить их народу!
– И ангелам!
– И ангелам Господним! – согласился Перетятько.
Он вытер вспотевшую лысину.
Несмотря на ранний час, жарило так – впору июльскому полдню. Тридцать минут назад оба пикета прятались в благословенной тени здания облгосадминистрации. Но вскоре надменное здание, вне сомнений, издеваясь над митингующими, подтянуло тень к себе поближе. Пикетчики оказались на солнцепеке. В тени остались лишь двое милиционеров, дежуривших у входа. К ним здание благоволило, но дежурные все равно нервничали. Пикетчики их не волновали – привыкли. Стражам порядка не улыбалось разделить вчерашнюю судьбу коллег, охранявших мэрию. Лейтенант Самохвалов и старший лейтенант Безбородько уже решили, каждый для себя: заявятся ангелы – драпаем со всех ног. Дураков нет! Сейчас оба прикидывали возможные пути отхода.
Путей было мало, и милицию это беспокоило.
Член профкома Митяев от души огрел кулаком предательский мегафон. Чудо враждебной техники, произведенное литовской фирмой «AMC», с натугой крякнуло. Его раструб зашипел, демонстрируя готовность к работе. Испытанное средство ремонта – пролетарский кулак – в очередной раз оправдало себя.
– Мы требуем, – взорвался мегафон пламенной речью, – немедленно выплатить все долги по зарплате рабочим завода Шевченко!
– И завода Малышева! – крикнули сзади.
– И рабочим завода Малышева! Всем рабочим нашего города!
– Врежь им, Митяев!
– Сегодня! Сейчас! Мы больше не станем ждать!
– Даешь зарплату! – поддержала толпа заводчан.
Над головами взметнулись, заколыхались красные знамена с серпами-молотами. Знамена перемежались плакатами: «Зарплату – сегодня!», «Верните наши деньги!» и неизбывно актуальным: «Воров на нары!».
– Опомнитесь! Зачем вам зарплата!
Яростно расталкивая локтями единоверцев, на передний край выбралась швея-надомница Никонова, богомолка с трехлетним стажем.
– Грядет Судный День! О душе думайте, не о деньгах!
Глаза швеи наполнились слезами:
– Покайтесь! Покайтесь, пока не поздно!
– Поздно каяться, когда вилы в заднице, – осадил Никонову слесарь шестого разряда Самойлов. – Кыш, Васильевна! Не гунди…
– У нас дети голодные!
– Зар-пла-ту! Зар-пла-ту!
Православный философ Перетятько, устав вытирать лысину, извлек из холщовой сумы соломенный брыль и водрузил его на голову, сделавшись похож на гоголевского пасечника. Впечатление портил импортный мегафон. Философ прокашлялся. От этого звука с брусчатки в панике взлетела стая голубей, заполошно хлопая крыльями.
– Мы печемся о спасении всех и каждого! – возгласил Перетятько. – Ибо не хлебом единым! В вере – наше спасение! И мы веруем: есть праведники среди нас!
– Есть!
– Воистину! – поддержала философа швея, легко перекрыв мегафон.
– Власти должны отыскать их! Явить, куда следует!
– Явить!
– Тогда спасемся!
– Спасемся! – с воодушевлением поддержал пикет.
К небу вознеслись хоругви и плакат: «Праведников – народу!».
– Они вам найдут! – вывернулся из толпы заводчан красный колумнист Дербай, член Коммунистической Партии с 1991-го года. – Вор на воре! Олигархи, продажные шкуры! Кому кланяетесь? Только пролетарии! В едином порыве!
– Спасемся!
– Сметут эту нечисть! Трудовой класс!
– Спасемся!
– Наследники Ильича!..
Оратор из Дербая был – что из коровы конь. Однако деликатные советы товарищей по партии сходить к логопеду он с негодованием отвергал. Красный колумнист булькал и каркал, глотал слоги и целые слова, брызгал слюной, целиком заплевывая смысл своей пламенной речи. На бумаге у него получалось не в пример яснее. Однако и философ Перетятько, и швея Никонова, поднаторевшие в словесных баталиях с Дербаем, все прекрасно поняли.
– Безбожники! – взвихрилась швея. – Семьдесят лет кровавого режима!
– На себя посмотри! – Дербай перешел на трудовое «ты». – Верующая?
– Да!
– Православная?!
– Да!
– А толку? Вон вас сколько собралось! Праведники-то где?
– Где надо!
– Хоть один?! Вынь и предъяви!
– Вера и праведность суть разные категории, – разъяснил вопрос философ Перетятько.
– Точно, ссуть, – мрачно согласился слесарь Самойлов, указав на соседей философа. – Какие с вас праведники?
– Коммуняки всех выбили! В лагерях сгноили! В психушках!
– При коммунистах такого не было! Никаких Концов Света!
– При коммунистах и майонеза не было… и зеленого горошка…
– А вы куда смотрели?!
– А вы куда молились?!
– Товарищи, успокойтесь! Товарищи, мы не за тем сюда пришли…
– Чёрт рогатый тебе товарищ!
– Попы на «Бентли», часы за сто тыщ…
– А ваши? Секретари ЦК?! Олигархи!
Последнее слово швея Никонова, разойдясь не на шутку, сочла оскорблением из самых страшных. Не найдя более подходящей мишени, она ткнула обличающим перстом в красного колумниста. Дербай, сутулый и тщедушный, в кургузом засаленном пиджачишке, мятых брюках и в ботинках производства Волчанской обувной фабрики, на олигарха походил мало. Впрочем, Никонову это не смутило.
– Это ты мне?!
– Тебе!
– Мне?!
– Тебе, шпендрик!
– Я – олигарх?! Ты хоть понимаешь…
У Дербая обмякли колени. За долгую карьеру партийного активиста его обзывали по-всякому: психом, придурком, щелкопером, быдлом, брехуном… Но олигархом?! Его, убежденного бессребреника? Борца за идею? Его, неспособного оплатить мост на два передних зуба, выбитых год назад приспешниками режима?! Он хотел ответить этой женщине, отравленной дурманом религии. Он даже нашел нужные слова. Шагнул вперед, рванул ворот давно не стираной рубашки. Что-то душно стало. И в глазах потемнело. Солнце скрылось за облаком? Затмение? Или – уже ?! Ведь еще два дня…
Целых два дня…
Как рыба, выброшенная на берег, Дербай судорожно глотнул ртом воздух. Получилось не очень. Виновато улыбаясь, Дербай сел на брусчатку. Подумал и лег.
И закрыл глаза.
– Хорош людей дурить! – крикнули из задних рядов.
Дербай выдохнул то, что вдохнул.
К нему кинулись слесарь Самойлов и швея Никонова. Упали рядом на колени, щупая пульс – на шее и на запястье.
– Палыч, ты чего?
– Что с вами? Ой, я дура, дура набитая…
– Живой. Сердце бьется.
– Врача!
– У вас сотовый есть?
– Нет…
– И у меня нет… Игорь Вениаминович!
Философ Перетятько навис над троицей, вглядываясь в лицо лежащего. Всех накрыла тень гигантского брыля.
– Дербаю плохо! Сердце, наверное…
– Тепловой удар? – предположил Самойлов.
– У вас телефон есть?
– Есть, есть! – засуетился философ. – И телефон, и нитронг… Жаль, водички нет, запить.
– Нитронг, – Никонова протянула руку. – Звоните в «скорую»!
– Да-да! – Перетятько лихорадочно шарил в суме. – Вот, возьмите…
– Вода есть у кого-нибудь?! – заорал слесарь Самойлов, перекрыв гомон пикетчиков. – Воды дайте, уроды! Человеку плохо!
И, обернувшись к Никоновой:
– Надо убрать с солнца. Нельзя ему здесь…
– Взяли!
Дородная швея решительно ухватила красного колумниста за тощие щиколотки. Слесарь взялся подмышки, и они понесли Дербая в холодок, под администрацию. Милиция с интересом наблюдала за происходящим. На помощь не спешила, но и не препятствовала.
– Виталий, вы меня простите, – шептала на ходу Никонова. – Вы…
Глаза ее блестели.
– Уроды, – бормотал себе под нос Самойлов. – Из всех один настоящий мужик нашелся, и тот – баба…
Перетятько, забросив мегафон на ремне за спину, ругался с мобильником.
– …не знаю я! – летели обрывки реплик. – Не знаю! Я не врач! На площади! Перед администрацией… мы требуем немедленно!..
Дербая уложили на газон, под серебристую ель. Кучерявый парень, ученик токаря Василькова, принес бутылку «Моршинской» – теплой, без газа. Самойлов осторожно приподнял голову лежащего, и Никонова с третьей попытки просунула капсулу нитронга между белыми, бескровными губами. Стоявший наготове парень протянул женщине бутылку с водой.
– Спасибо, – внятно сказал Дербай. – Спасибо, Зина.

11:48 
…мы предлагаем это каждому семнадцатому… 

Окружную расчистили. О трагедии напоминало немногое: с десяток обгорелых машин в кювете, да еще опрокинутый «Богдан». Возле автобуса стоял ангел в гавайке. Носком сандалии он пинал мелкие камешки. Ударяясь о стекла и металл, камешки издавали сухой, неприятный стук.
– Нет, – сказал он, когда я приблизился.
Я повернулся и побрел обратно.
– Стой…
Он оставил забаву с камешками и обошел меня по кругу. Вспомнился «Вий». Бедняга Хома Брут очерчивал круг мелом, чтобы его не погубила нечисть. Остаться в ангельском круге? Все погибнут, а я… Впрочем, Хоме его круг не сильно помог.
– Гордый?
– Нет.
– И впрямь… Глупый?
– Пожалуй.
– Просить будешь?
– Да.
– За себя?
– Нет.
– А вот это зря.
Что-то в его голосе было не так. Я вслушался и понял. В словах, произносимых ангелом, напрашивалась издевка. Насмешка. Язвительность. Ничего этого в сказанном не было. Он был внимателен и доброжелателен. Просто добро и желание он понимал по-своему.
– Почему зря?
– Спасаются в одиночку. На жалость давить будешь? Готов, значит, положить жизнь за други своя…
– Иди ты к черту, – сказал я.
Он засмеялся. Лучше бы я промолчал. Этот смех…
– Есть у ангела два крыла, – речитативом протянул он. – Слева – белое, справа – черное… Это хорошо. Это правильно. Тебе каким махнуть?
– Почему там никого нет? – я указал вперед.
– Там?
Мы оба посмотрели вдоль трассы. Сквозь воздух, способный стать бетоном и металлом. За преграду, остановившую поток машин. Дальше, где воздух был воздухом, а люди не отсчитывали минуту за минутой в ожидании конца.
– Ну да. Там же безопасно. Почему там не торчат зеваки? Наблюдатели? Представители Красного креста? Военные?! Да кто угодно… Боятся?
Я вспомнил, что над городом за все это время не пролетел ни один самолет. Даже инверсионных следов не было. Впору было поверить, что планета опустела, что мы – не первые, а последние.
– Спасаются в одиночку, – повторил он. – Поправка Ноль? И не надейся.
Я пожал плечами:
– Ерунда. Бессмыслица.
– Притча, – возразил он. – Хорошо, уговорил.
– В каком смысле?
– Встань, возьми жену бывшую твою и дочь вашу, и мужа жены бывшей твоей с детьми их. Встань и иди, чтобы не погибнуть тебе за беззакония города. Доволен?
– Прямо сейчас? – выдохнул я.
Ангел сел передо мной на асфальт.
– Зачем сейчас? Приди сюда перед рассветом судного дня. Можно на машине, так проще. В одну влезете?
Я посчитал в уме:
– Влезем. У них восьмиместный Hyundai…
– Ну и славно. Не бойся, тут никого не будет. Даже если соберутся толпы, для тебя никого не будет. Скатертью дорога…
Он скрестил ноги по-турецки:
– Я спрашивал, доволен ли ты?
– Погоди, – сказал я. – Бывшая без мамы не поедет. И потом Алёна… Я не могу без Алёны. Давай так: Алёна едет вместе с нами. И мама бывшей… В салоне восемь мест, они влезут. Еще одно свободное останется.
Он молчал.
– Ну хорошо, пусть Алёна едет вместо меня. Ладно?
– Мама бывшей тоже вместо тебя?
– А так можно?
– Нельзя. Вот видишь, ты уже недоволен. Ты просил, я согласился, и ты недоволен. Зачем вам жить, таким?
Теперь молчал я.
– Вам дай палец, по локоть откусите, – размышлял ангел, наматывая на палец край гавайки. – Так ты весь город захочешь вывезти. Репка за дедку, бабка за внучку… Отказать? С другой стороны, я пообещал. Будет по слову моему: возьми жену бывшую твою и дочь вашу, и мужа жены бывшей твоей с детьми их. Все, конец списка. Жду за час до рассвета.
– Бывшая без мамы не поедет, – уныло повторил я.
Думать про Алёну не хотелось. Не думать – не получалось.
– Поедет, – заверил ангел. – Побежит. Полетит. И вот еще…
Он похлопал по асфальту: садись, мол.
– Как пересечете черту – спасайтесь, – сказал он, когда я опустился напротив. – Спасайте души свои; не оглядывайтесь назад и нигде не останавливайтесь в окрестности сей. Понял?
Я кивнул.
– Ничего ты не понял. Я вас знаю, кто-нибудь да оглянется. Наобещаете с три короба и солжете. Нет, мы теперь умные. Сделаем иначе: ты и захочешь, а не оглянешься. С чадами и домочадцами. И будет по слову моему…
– Это как? – спросил я.
– Жизнь свою помнишь? – сказали из-за спины. – В городе сем?
Я чуть шею не свернул. Сзади стоял ангел в костюме.
– Помню… Что, забуду? Уйду и забуду?
– Зачем же? Помни на здоровье. Только помнить будешь, как чужую. Без любви, без ненависти, без зависти и лишних сантиментов. Чистая, стерильная память. Никакой плесени.
– Это как? – повторил я, обмирая.
– Обнуление души до равнодушия. Это и значит: не оглядываться. Факты, события, люди – останутся. Связанные с ними страсти – угаснут. Говоря вашими словами, исчезнет чувственная оболочка памяти. Вы ведь притч не понимаете, разучились…
– Начнешь заново, – добавил ангел в гавайке. – На новом месте приснись жених невесте. Не волнуйся, успеешь всякого барахла накопить. Тебе еще жить да жить. Все, иди. Не испытывай ангельского терпения.
Я встал. Сделал шаг прочь, другой, третий. Оглянулся:
– Но почему я? Почему вы предложили это именно мне?
– Семнадцать, – ответил ангел в костюме.
– Что?!
– Ты семнадцатый. Мы предлагаем это каждому семнадцатому.
«Какой же ты все-таки идиот,» – звучало в его ответе.

Черный шут

Мой черный шут, бескрылый и безрогий,
С унылой миной, с испитым лицом —
Зачем ты ходишь по моей дороге,
Звеня своим щербатым бубенцом?

Под этот звон я до смерти боюсь,
Что рассмеюсь, однажды рассмеюсь…

13:01 
…я, Алик Бабушка, гарантирую… 

– …всякому, полагающему себя праведником…
В переулок въехала агитационная машина. Из динамиков несся мощный, уверенный баритон. Брызнул в подворотню черный кот, голуби стаей взлетели на карнизы. Машина ехала медленно, с пониманием момента.
– …либо знающему местонахождение и личные данные праведников…
– Ездют и ездют, – сказала баба Рая. – Как ты ушел, так и начали. Федосьевна звонила, у них на Салтовке вообще ни свет ни заря… Детей побудили, ироды.
– Торопятся, – согласился я. – Время давит.
– Время у них… А у нас не время?
– …предлагается без промедления явиться… – настаивала агитка.
– В галерею, – язвительно буркнула баба Рая.
– В художественную галерею «Трамонтана», – согласилась агитка. – По адресу: улица Сумская…
– С ума сошли, – сказал я.
Баба Рая кивнула.
– …вход бесплатный. Охрана предупреждена, вас проводят…
Я чувствовал себя предателем. Смотрел на бабу Раю и понимал: я уеду, а она останется. Сгорит в огне, пока я буду удаляться от пылающего Содома километр за километром. Быстрая тачка, бензина полный бак… Совесть? Нет, совесть не вцепится в беглеца дикой кошкой. Не кинет в петлю. Это сейчас она, когтистая зараза, шалит напоследок. Уеду и не вспомню; вернее, вспомню и ничего не почувствую. «Обнуление души до равнодушия, – разъяснил ангел. – Это и значит: не оглядываться…»
От жары голова шла кругом.
– …за каждую кандидатуру праведника, чья праведность будет подтверждена достоверно, уведомителю выплатят десять тысяч долларов США наличными. Каждому праведнику, чья праведность будет подтверждена достоверно, выплатят один миллион долларов США. Повторяю: за каждую кандидатуру…
– Мильон, – вздохнула баба Рая. – Это ж надо!
– По нынешним временам… – начал я.
– По любым! – отрезала баба Рая. – Мильон!
Бывшей я позвонил двадцать минут назад. Не мог держать в себе, руки сами тянулись к трубке. Набрал ее номер, шагая дворами от метро домой – и сразу отключился. Казалось, за мной следят. За везунчиком, избранником ангелов. Семнадцатым? – нет, это ангелы пошутили. Не знаю, есть ли у них чувство юмора, но вряд ли оно мне нравится. Сердце подкатывало к горлу, под одеждой зудело. Следят, не дадут уйти, сбежать; бросят связанным в подвал, чтоб со всеми, за компанию. Найдя тихий, безлюдный закуток, озираясь, словно вор, я все-таки дозвонился до бывшей. На мое счастье, она все поняла быстро. Не стала благодарить, удивляться тоже не стала. Как будто знала, когда просила: у меня получится. Спросила: «Мама?» Я промолчал. Бывшая всхлипнула: смешно, по-детски. Будь на связи, велела она. Я все сделаю, я договорюсь, ты только никуда не пропадай…
Я сообразил, что телефон могут прослушивать, и покрылся холодным потом. Вот, сейчас – возьмут, заломят руки за спину… К подъезду я подходил законченным параноиком.
– …выплачены наличными…
Агитка поравнялась с нами.
– …или перечислением на указанный банковский счет…
Солнце кипело в стеклах.
– …выплату гарантирует Александр Змиевской, известный меценат…
В динамиках захрипело, булькнуло. Голос изменился. Вместо баритона зазвучал тенор – хриплый, сорванный.
– Миллион за праведника! – каждое слово било наотмашь. Вколачивалось гвоздем в мозги. Брало за грудки, прижимало к стене, дышало в лицо табачным перегаром: – Слышали? Я, Алик Бабушка, гарантирую! Вы меня знаете. Кто хочет жить? Жду в «Трамонтане», круглосуточно…
И снова баритон:
– …всякому, знающему местонахождение…
Агитка свернула на Пушкинскую.
– И то, – вздохнула баба Рая. – Может, хоть за мильон отыщут. За мильон наши бездельники всю жопу порвут! Господа Бога найдут и Бабушке предоставят. Вот ты, к примеру…
Она критически осмотрела меня.
– Не куришь. Это хорошо. Пьешь, опять же, мало. По праздникам. Ну, во блуде со своей Ленкой живешь. Так кто нынче венчаный? Невелик грех…
В глазах бабы Раи зажглись огоньки.
– Вежливый, не то что Юрка. Тот меня посылает – уши вянут! Культурный, с образованием. Крещеный?
– Не знаю, – ответил я.
– Как это – не знаю?
– Не знаю, и все. Родители не сказали. Петр Игоревич, сослуживец отца, по пьяной лавочке, шутил, что он – мой крестный.
– Значит, крещеный, – с уверенностью сказала баба Рая. – Это хорошо. А в церкву сейчас мало кто ходит… Хотя Федосьевна врала: всех можно. Жидов, китайцев, черных… Детишек любишь? Любишь, я в курсе. Помнишь, я на тебя Нюрку оставляла?
– Да ну, когда это было!
– Когда бы ни было. Машины у тебя нет. Дача есть?
– Откуда?
– Ага, дачи тоже нет. Квартирка плохонькая, без ремонта. Одеваешься, как шмаровозник. Не депутат. Смотри, как удачно складывается…
Я уже знал, что она скажет. И не ошибся.
– Давай сходим к бандиту, – попросила баба Рая. – Мало ли…
– Иди ты к черту, баба Рая. Дура ты набитая.
– Ну, дура. А вдруг? Нюрке бы кампутер купили…

12:12 
…рисуй сразу на небе… 

В парке было полно народа. Полдень рабочего дня, а людей – как в воскресенье. Как на праздники. Многолюдно и тихо.
Парадокс.
Степенно прогуливались по аллеям парочки всех возрастов: от тинэйджеров до глубоких стариков. Временами они останавливались, взявшись за руки – и надолго замирали, лишь слегка поворачивали головы. Словно старались запомнить, запечатлеть на фотографических пластинах памяти пронзительную голубизну неба, зелень и ржавчину каштанов, аллеи в леопардовых пятнах солнца, просеянного сквозь листву, горчинку подступающей осени.
Очнувшись, шли дальше. Под ногами шуршали опавшие листья.
Люди были везде – на скамейках, за столиками открытых кафе; ждали родители у аттракционов, на которых крутились и раскачивались их растерянно улыбающиеся чада. Из старого тира неслись хлопки «воздушек» – тихие, будто сквозь вату. Обитатели скамеек по большей части молчали. Ели мороженое, отхлебывали пиво и лимонад. Патруль – как обычно, из трех милиционеров – старательно делал вид, что пива в упор не видит.
Чего уж там…
Если кто-то разговаривал, то вполголоса. Казалось, над парком нависла туча – клубящийся свинец, готовый от громкого звука разразиться ливнем и безжалостной молнией.
В кого ударит?
Свету Славникову этот вопрос нисколько не волновал. Свете в мае исполнилось шесть лет, и небо над ней было замечательное. Цвета васильков – васильки Света видела в деревне, куда приезжала к бабушке. И даже нарвала их целый большой букет! А еще небо было цвета маминых глаз. Небу очень пошло бы пушистое белое облачко. Не беда, что облачка нет. Это мы сейчас поправим!
У Светы была полная коробка новеньких цветных мелков. У Светы было сколько хочешь асфальта на центральной аллее. По аллее, правда, ходили дяди и тети, но они были понятливые и аккуратно огибали Светино творение. Некоторые останавливались посмотреть. Свете было не жалко: пусть смотрят. Сначала она даже немножко погордилась, но вскоре забыла и о тех дядях-тетях, что проходили мимо, и о тех, что стояли и смотрели.
Света Славникова рисовала.
Небо на асфальте выходило совсем как настоящее. Правда, голубой мелок срисовался весь, но это ничего. Зато красиво получилось! Теперь – облачко. Белого мелка осталось много, облачков можно было нарисовать хоть десять! Но Света решила, что одного хватит. Иначе они солнышко закроют. Солнышко Света уже нарисовала: желтое-желтое, с веселыми лучиками. Как иголки у ёжика. Ёжика она потом нарисует. Сначала – дома. И деревья, как в парке.
И людей, которые радуются.
Она нарисовала маму. И себя. И бабушку из деревни. А потом стала рисовать остальных людей. Всех-всех. Ёжик хотел, чтобы его тоже нарисовали, но Света попросила его немножко подождать. Она его обязательно нарисует! Только закончит вот этого дядю… и вот эту тётю… И, конечно, бабушку! Не ту, что из деревни, а ту, которая…
– Что ты рисуешь? – спросили рядом.
Так, будто продолжали разговор.
Девочка обернулась. Рядом с ней присел на корточки лысый дяденька в шортах и рубашке в клеточку. Ну, на самом деле не совсем лысый. По бокам головы, над ушами, у него смешно топорщились остатки волос. Как рожки. И уши у дяди были смешные. Оттопыренные. Это, наверное, из-за очков: они своими дужками дяде уши оттопыривали.
– Здравствуйте, – сказала девочка. – Меня зовут Света.
Мама учила сперва здороваться, а потом говорить, как зовут.
– Здравствуй, Света, – сказал Яков Семенович Черкасский. – А меня зовут дядя Яша. Так что рисуем?
– Наш город. Вот дома, вот делевья…
Вообще-то Света уже научилась выговаривать букву «р». Но иногда забывала, и у нее получалось «л» – как раньше, когда она была маленькой.
– А это кто?
Дядя Яша хотел показать пальцем, но, наверное, вспомнил, что пальцем показывать неприлично. Он достал из кармана клетчатой рубашки блестящую шариковую ручку и показал ей, как воспитательница в детском саду – указкой. Только указка у воспитательницы длиннее. И Марья Николаевна – она совсем не смешная. Иногда даже очень сердитая. А дядя Яша – смешной.
– Это я. Это моя мама.
– А это кто?
– Это бабушка. Она в делевне живет…
– А остальные кто?
– Люди. Все-все-все! Мы летим на небо!
У всех-всех людей были крылья. Люди летели на небо. Люди улыбались. Некоторые держались за руки. Как Света с мамой.
– Там нас бабушка ждет. Длугая. Не та, что в делевне. Вот она, – и Света показала дяде Яше белым мелком, где она нарисовала бабушку. Потому что пальцем показывать неприлично. Из-за облака выглядывала старушка в круглых очках, платочке и в платье с ромашками. Старушка тоже улыбалась и махала рукой.
– Все летим на небо? – хмыкнули сверху.
Света и не заметила, как вокруг нее собралась целая компания.
– Все, – ответила девочка. – Так мама сказала.
– Ага, на небо… – раздраженно бросил спортивный обозреватель Полищук. – С фитилем в заднице! Дура твоя мама…
Девочка подняла взгляд на Полищука:
– А мама говорит, что ругаться нехорошо.
Дядя Яша встал и выпрямился. Он оказался на целую голову выше Полищука и много шире в плечах. Руки-ноги у дяди Яши были волосатые и загорелые, потому что дядя Яша недавно вернулся из Египта, а у Полищука – бледные и безволосые, потому что он обозревал футбол в Интернете. Дядя Яша приобнял Полищука за плечи, как лучшего друга, развернул к девочке боком – и чувствительно ткнул кулаком под ребра. Рядом уже образовались братья Бондари, по две ходки на брата, и выражение их широких конопатых лиц – одно на двоих – сулило Полищуку все казни египетские.
– Дядя сказал, не подумав, – улыбнулся девочке Яков Семенович Черкасский, зубной техник. – Дядя сейчас извинится.
– Извини, девочка, – когда надо, спортивный обозреватель Полищук соображал очень быстро. – Я оговорился. Это я дурак. А твоя мама умница. Она права, ругаться нехорошо. Где твоя мама, девочка?
– Она за моложеным пошла. Себе и мне.
– Пломбир? «Каштан»?
– Эскимо. Мама сейчас велнётся…
– Что ж у тебя птиц в небе нет? – отпустив Полищука, который мысленно уже заменил себе нижнюю челюсть на металлокерамику, дядя Яша вновь присел на корточки рядом со Светой.
– Я про птичек забыла…
– Дай-ка мелок, я дорисую. Какое ж небо без птиц?
Света заглянула в коробку, поколебавшись, выбрала мелок густо-фиолетового цвета – и протянула его дяде Яше.
– А давай, я тебя тоже нарисую? – предложила она.
– Давай, – кивнул дядя Яша. Он охрип, как от большой порции мороженого. – Как рисовать будешь? На небе? Или покамест на земле?
Света не знала, что значит «покамест». «Пока мест нет», наверное? Так на небе места всем хватит. Вон оно какое большое!
– А как ты хочешь? – девочка подмигнула дяде Яше.
Яков Семенович подумал и решился:
– Рисуй сразу на небе.
И, поудобней перехватив мелок, взялся помогать Свете: выводить в небе, которого хватит на всех, красивых фиолетовых птиц.

13:17 
…последний патрон… 

Знойное марево плыло над дорогой. Дубы и клены, растущие по обочинам, казались призраками. Очертания деревьев текли, расплывались, пожухлые кроны отделялись от мерцающих стволов и растворялись в пекле сентября. Сгореть, осыпаться пеплом…
Остовы машин в кювете выглядели естественными элементами пейзажа. Тишина расползлась по округе, пробуя мир на вкус. Тишина готовилась стать Безмолвием. Ей мешал стрекот бесчисленных кузнечиков в траве – желтой, выгоревшей. Ветер гонял по шоссе смерчики пыли, словно передвигал фигуры в шахматах. Игра быстро заканчивалась: ветер уносился прочь, и смерчики бессильно опадали на асфальт.
Далекий звук.
Высверк стекла на холме, с которого ниспадает серая лента шоссе.
Движение.
Было что-то неправильное, противоестественное в этом движении, нарушившем мертвый покой окраины. Минуту назад мнилось: все закончилось. Город опустел, остались жара, пыль и бессмертные кузнечики. Теперь приходилось заново привыкать к мысли: ожидание длится, все еще только предстоит.
Эта мысль вызывала раздражение.
Ангел в костюме стоял у поста ГАИ. Там же, где и вчера, когда автомобили бились о невидимую преграду. Он тоже превратился в часть пейзажа.
По шоссе текла глянцевая капля чернил. Отблескивала на солнце, превращаясь в лаковый «Бентли». Урчание двигателя и мягкий шелест шин нарастали. Скривившись, как от оскомины, тишина убралась прочь. Она не сомневалась, что вернется, и уже окончательно.
Урчание сделалось басовитее – «Бентли» одолевал последний подъем перед «финишной прямой». Какой-то упрямец решил попытать счастья: вдруг барьер исчез? Или пропустит именно его?
Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят.
Стал виден номерной знак с желто-голубым флажком и внушительным рядом нулей. «Бентли» сбавил ход. Остановился – без визга тормозов и скрипа покрышек. Замер напротив ангела в костюме. Из машины долго никто не выходил. Тишина вознамерилась было вернуться, но щелкнул замок. Онищенко Федор Степанович, генерал-майор милиции в отставке, выбрался наружу. Он был облачен в парадный мундир: темно-синее сукно, серебро погон, бордовые лампасы, орденские планки. Сверкали ботинки, начищенные до зеркального блеска.
Мундир был Онищенко тесноват.
Властным жестом приказав водителю оставаться в машине, генерал без спешки направился к ангелу. Так офицеры идут в последнюю атаку – в полный рост, строевым шагом, с гордо поднятой головой. В двадцати шагах от ангела генерал остановился. Не спеша расстегнул длинную кобуру и достал именной пистолет Стечкина с гравировкой. Встал в пол-оборота, чуть выставив вперед правую ногу и развернув левую. Поднял пистолет. Старая стойка для стрельбы – сейчас учат по-другому. Рука с тяжелым – больше килограмма – «Стечкиным» не дрожала.
Сухо щелкнул предохранитель.
Ангел не шевелился.
Генерал хищно прищурился, выцеливая голову. На миг задержал дыхание – и плавно нажал на спуск. Выстрел. Второй, третий…
Кузнечики примолкли в испуге.
Ангел не шевелился. Так и стоял ростовой мишенью, глядя в черную дырку ствола, извергавшего огонь и свинец. Выстрел. Седьмой, восьмой… Голова-грудь-живот-голова. Казалось, генерал все время промахивается. Но Федор Степанович не промахивался, и знал это.
Выстрел.
Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый…
Неслышно – после грохота выстрелов – звенит гильза, катящаяся по асфальту. Остановилась. А кажется, все еще звенит. Это в ушах. Сейчас пройдет.
Ангел ждал. Он был цел, и костюм его не пострадал. Словно Онищенко палил холостыми… Генерал опустил пистолет. Кивнул ангелу: я так и предполагал. Резко вскинул руку к виску, будто честь отдал.
Выстрел. Двадцатый, последний.
Висок брызнул красным. Фуражка слетела с головы Федора Степановича и укатилась в кювет. Генерал рухнул навзничь. Крепкий бритый затылок глухо ударился об асфальт. Федору Степановичу было уже все равно. Он лежал и строго, как на младшего по званию, глядел в небо стеклянным взглядом. Именной пистолет генерал не выронил. Из отверстия в виске сочилась багровая струйка, липкой лужицей растекаясь вокруг головы Онищенко.
Щелчок двери.
Из кабины выбрался водитель Устинчук – в штатском, в черной рубашке, застегнутой наглухо, в черных брюках, отутюженных до бритвенных «стрелок». Он все знал заранее и оделся, как на похороны. Пошарив в кармане рубашки, Устинчук достал пачку «Camel essential». Хотелось перекурить, прежде чем грузить Онищенко в машину. Очень хотелось. Иначе Устинчук боялся, что прыгнет за руль, оставив генерала валяться на трассе, и даст по газам.
В этот момент ангел шагнул к мертвецу.
Устинчук застыл с прилипшей к губе сигаретой. Правую руку он сунул в карман брюк в поисках зажигалки. Там рука и осталась. Впору было поверить, что Устинчук, в детстве – салтовский шпаненок, полез за ножом.
– Встань, – велел ангел.
Мертвец послушно встал. Он не воскрес: взгляд Онищенко по-прежнему был стеклянным. Чернела аккуратная дырка в виске, разве что кровь перестала течь.
– Зачем? – спросил ангел.
Генерал молчал.
– Зачем? Самоубийство – смертный грех.
Ангел не спрашивал, зачем генерал стрелял в него. Он спрашивал, зачем генерал выстрелил в себя.
– Я не справился.
Голос мертвеца был ровным, как взлетная полоса. Безучастным, как дорожный указатель. Этим он напоминал голос ангела.
– Гордыня, – понимающе кивнул ангел.
– Бессилие, – возразил генерал. С неимоверным трудом он продавил сквозь мертвые связки намек на интонацию. – Я всегда мог что-то сделать. Всю жизнь. Делал или нет, но мог. А сейчас – нет.
Некоторое время ангел размышлял. Водитель Устинчук извлек из кармана руку с зажигалкой. Не в силах отвести взгляд от ангела и мертвеца, он чиркал колесиком. Пальцы мелко дрожали. Когда огонек загорелся, Устинчук обжегся. Прикурил с третьей попытки, затянулся глубоко, до одури – как в последний раз.
– Ты воевал, – сказал ангел.
Он не спрашивал.
– Да, – согласился генерал.
– Убивал.
– Да.
– Привык отдавать приказы. Выполнять приказы.
– Да.
Ангел задумался. Мертвец стоял перед ним с разряженным пистолетом в руке.
– Семья?
Наконец-то прозвучал вопрос.
– Жена. Сын.
– Взрослый?
– Да. Двое внуков. Внучка замужем. Ребенка ждет.
– Они здесь?
– Жена – здесь. Остальные – нет.
– Ты рад этому?
– Я рад, – лицо мертвеца исказила гримаса. – Но я все равно не справился.
Устинчук докурил сигарету до фильтра. Он сжимал в пальцах желтый упругий цилиндрик с черным ободком по краю. Ему казалось, что это граната. Что на его окоп едет танк.
– Я не могу дать тебе второй шанс, – сказал ангел.
– Не надо.
– Это не мне решать.
– Слава богу, – ответил генерал, убежденный атеист. – Слава богу, что не тебе.
– Иди и покойся с миром. До Суда.
Генерал кивнул и деревянной походкой направился к машине. Открыл заднюю дверцу. Сел на сиденье. Протянул руку, желая закрыть дверь – и обмяк. Рука упала на колени. Под взглядом ангела дверца закрылась сама. Щелкнул замок.
– Отвези его домой, – велел ангел водителю.

Встреча

Я ненадолго отойду.
За мной уйдет осенний вечер,
Шурша листвой. Сегодня вечность
Написана нам на роду.

Ты скажешь: встретимся в аду?
Отвечу: ладно. Лишь бы встреча.

14:57 
…Если обойдется, получишь столько же… 

– Не надо, – пискнула Манька-убогая. – Много-то как…
– Бери, – уговаривал ее Чепрунов. – Бери, не ломайся.
– Много… Я боюсь, когда столько денег!
– Бери! Помолись за раба Божьего Виталия…
– Боюсь! Много очень…
– Эй! – заорали от ограды. – Хорош трепаться! Люди ждут…
– Иди на хрен! – взвился Чепрунов, менеджер супермаркета «Плюс». – Я свою очередь отбомбил! Жди и не вякай…
– Сука, – предупредили от ограды. – Ну, ты выйдешь…
Рядом безногий Жора брал, сколько дают, не чинясь. Сидя на своей «самоходке» – колодке с колесиками из металла – Жора снизу вверх глядел на людей, сующих ему милостыню, и бормотал, кланяясь: «Храни вас Господь… спаси и сохрани…» Сломанный козырек фуражки сполз ему на лоб. От кудлатой бороды густо несло жужмарём. Жору угощали коньяком и виски, но он отказывался: не привык. Подражая Жоре, Манька-убогая взяла у Чепрунова пачку сотенных в банковской упаковке. В глазах у Маньки стояли слезы.
Она все равно боялась.
«…злохитренность змия, – бормотала Манька заученное, не зная, что повторяет за преподобным Ефремом Сириным через тьму веков, – расслабляет крепость души моей сластолюбием… спаси и помилуй!.. и делаюсь я пленницей страстей…»
От страха речь сбивалась на круг. Визжала запиленным винилом на старушке-«вертушке»:
«… крепость… крепость души моей…»
Площадь Благовещенская, раньше – Карла Маркса, была забита народом. Византийская, пряничная роскошь храма утесом возвышалась над морем голов. Стояли с шести утра. Шли от метро, со стороны рынка, от Исторического музея. Подъезжали от вокзала; парковались у реки, потому что ближе свободных мест не было. Выясняли, кто последний, фломастерами писали номера на ладонях. Коротали время, прогуливаясь по аллейкам сквера, шли к универмагам, к Вечному огню. Искали нищих, чтобы подать хоть кому-нибудь, прежде чем придет время шагнуть за ограду собора. Нищих как вымело. Набежали цыгане, но трех наглых смуглянок вместе с детьми сбросили в речку, мелкую и грязную, больше похожую на сточную канаву, и племя египетское растворилось в переулках.
– Следующий!
Добровольцы, вызвавшиеся стоять у входа, пустили за ограду пенсионера Чеграша и Наталью Владимировну, заведущую 2-й женской консультацией. Доставая на ходу портмоне, Чеграш бросился к Коте-слепому. У пенсионера было слабое зрение. Год назад ему удалили катаракту на левом глазу. Чеграш полагал, что слепые ближе к богу. Наталья Владимировна удовольствовалась Сенькой-юродивым. Тряся головой, Сенька орал: «Птички! Птички небесные!» Милостыню он совал за пазуху, скребя ногтями волосатую грудь.
На паперти, ближе к центральному входу в собор, курил Федор Ромашук, регент Митрополичьего хора. Пальцы регента тряслись. Храм, рассчитанный на четыре тысячи человек, пустовал. Внутри Федор чувствовал себя неуютно. Как в склепе, прости Господи! Но и снаружи не было Федору облегчения. Плохое место, думал он, предаваясь греху суеверия. Зря, что ли, крест трижды падал? Сперва от грозы, затем от урагана; пожар в 97-м… Ветер трепал бороду регента – жаркий, отдающий псиной ветер. Симфония толпы, проникая в уши, гнала сердце к финишной ленточке инфаркта. Каждые пять минут звонила мама. В городе хватали священников и монахов, волокли к ангелам: предъявить. Чем там дело кончалось, мама не знала, но три святых отца попали в реанимацию. Мама сказала: в Цыгаревском переулке взяли Тофика Мирзоева из мусульманской общины Барокят, автора проекта воссоздаваемой мечети. На Майкопской взяли имама Алиева из общины Нур-Азербайджан. Возле хоральной синагоги агрессивная группа хасидов вторые сутки ждала раввина Циммермана, но ребе не приезжал. Дома Циммерман не ночевал: прятался. Мама плакала и просила Федора беречь себя.
Когда связь прерывалась, в мобильнике звучало «Благослови, душе моя, Господа» из «Всенощного бдения» Рахманинова. Старая запись, любимая – Камерный хор Министерства культуры СССР…
– Следующий!
От моста раздались гудки. К собору, выстроившись гуськом, ехали три внедорожника – два черных, как вороново крыло, «Mitsubishi Pajero Sport» и «Toyota Sequoia» цвета «металлик». Толпа расступалась, пропуская. Вослед неслась брань и проклятия. Метров за двести до храма люди сбились в такую плотную массу, что автомобилям пришлось остановиться.
Пистолетными выстрелами хлопнули дверцы.
Из «Тойоты» выбрался Гриша Дорфман, сын секретаря горсовета. Рубашка на Грише была расстегнута до пупа, являя взорам золотой крест на витой цепи. Следом выбрались телохранители – несмотря на жару, в костюмах. Из первого «Мицубиши» вылез Толик Савин, внук областного прокурора; из второго – младший брат Толика, Паша Савин. Они тоже были с охраной.
Охрана взяла молодых людей в кольцо. Плотной группой компания двинулась к собору, расталкивая толпу. На крики «В очередь! Мажоры…» никто внимания не обращал. Добравшись до ограды, телохранители отстранили доброхотов-часовых и вместе с подопечными зашли внутрь.
– Вот, – сказал Гриша безногому Жоре. – Возьми…
Плохо понимая, что происходит, Жора взял «дипломат».
– Открой.
В «дипломате» лежали евро.
– Молись, калека. Молись, чтобы обошлось. Если обойдется, получишь столько же…
Жора заплакал.
Братья Савины протянули по «дипломату» Маньке-убогой и Коте-слепому. За оградой ругались. Пенсионер Чеграш трясся от злости. Не выдержав, он шагнул к Грише и толкнул парня в грудь.
– Ты! Щенок! Люди в очереди стоят…
– Уймись, папаша.
– Лезет тут говно всякое…
От Гришиного удара Чеграш улетел к паперти. Из носа пенсионера хлынула кровь. Зубные протезы выпали, хрустнули под каблуком. «Что вы творите…» – заикнулась было Наталья Владимировна, но ее взяли под локти и, словно куклу, переставили подальше. Решетка сотряслась, зрители напирали, бесновались. Оскалившись, Толик Савин показал толпе средний палец. Толик учился в Юридической академии. О роли личности в истории он знал все, и даже больше.
В ответ толпа хлынула за ограду.
Били страшно, на убой. Телохранители начали стрелять, но пальба лишь остервенила толпу. Мажоров рвали на части. На охране висли гроздьями. Телохранителей выдавили к ступеням, как гной из прыща, и там уже отвели душу. Двоих подбросили, насадив на острия ограждения. Безногого Жору затоптали в давке насмерть, Сеньке-юродивому сломали руку. «Сюда! – надрывался регент, подавая знаки нищим. – Сюда!» По счастью, им удалось запереться в соборе.
Прижавшись ухом к дверям, регент слушал бойню. Шум не стихал. Ромашук не знал, кто с кем дерется, и боялся это узнать. «Заступник мой еси и Прибежище мое, – шептал он побелевшими губами, – Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи…» Надо позвонить маме, думал он. Сказать, что я жив. Мама сойдет с ума, если я не позвоню. У нее больное сердце. «…и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися…»
– Я боюсь, – пискнула Манька-убогая.
– Я тоже, – кивнул регент.

15:11 
…гори-гори ясно… 

– «Костропалом» надо, – со знанием дела посоветовал Колька Спиридонов.
– Чего за «костропал»? – влез Веня Крук.
Любопытный, как щенок таксы, Веня совал нос в любую дырку.
– Ну, хрень такая… Жидкость! Костры разжигать.
– С «костропалом» неинтересно, – фыркнул Серёга Назаров. – Мой батя всегда без него обходится.
И снова чиркнул зажигалкой.
– Я ещё принес!
Потный, раскрасневшийся Васька Баллон, отдуваясь, вывалил дюжину учебников поверх общей груды. Баллон – это была фамилия. Никакой клички не надо. Учебник по математике за 6-ой класс кувыркнулся вниз и прихлопнул едва занявшийся огонек.
– Жиртрест косорукий!
Баллон с обидой засопел, но смолчал. Понимал: виноват.
– Надо их пораскрывать. Или страниц надергать. Тогда лучше гореть будет, – дал совет Сашка Наумов по прозвищу Наумняк. Прозвищу своему Сашка был обязан не только фамилией.
– Наумняк дело говорит.
Спиридонов присел на корточки рядом с Серёгой и принялся выдирать страницы из «Основ здоровья». С обложки учебника Кольке безмятежно улыбались мальчишка в бейсболке и девчонка с букетом цветов. Оба, сразу видно, очень здоровые. Вокруг – природа: кусты-травка, птички-бабочки…
Колька огляделся.
Асфальт. Турники. Стена школы с бессмертным граффити: «Прудя козёл!» Сколько раз эту надпись стирали и замазывали – не сосчитать. Не проходило и недели, как надпись возникала на прежнем месте. Кто такой Прудя, Спиридонов не знал. Никто из приятелей не знал. А когда Колька спросил у старшего брата, тот пожал плечами:
– Известно, кто. Козёл.
Пошутил, значит.
Неподалеку девчонки из параллельного шестого «Б» прыгали через резинку, делая вид, что занятие мальчишек их совсем не интересует. А сами время от времени поглядывали исподтишка: ну как, еще не горит? Третьеклашка Ленка, младшая сестра Баллона, бродила вокруг попрыгуний и вздыхала с тайной надеждой, что рано или поздно ее тоже пустят поскакать. Мелюзга гоняла по двору футбольный мяч. Колька поморщился. Не футбол, а кошачий концерт! По мячу попасть не могут, а орут – хоть уши плеером затыкай. Следовало бы шугануть для порядку.
Серёга скрутил вырванные страницы в трубочки и рассовал между книгами. Получилась книжная крепость, ощетинившаяся бумажными пушками. Прикольно! Вот сейчас мы по крепости – артналет зажигательными! Слово «артналет» Колька услышал в старом фильме про войну. Сейчас подобное старьё пачками по телику крутят. «Человек-Паук» и «Люди X» круче, но про войну тоже ничего, смотреть можно.
– Махмуд, зажигай! – скомандовал Наумняк.
Позавчера по «Интеру» показывали «Белое солнце пустыни».
– Ща как дам – Махмуд! – озлился Серёга. – Сам ты Махмуд…
«Белое солнце пустыни» Назаров не смотрел. По вечерам он рубился Counter Strike по локалке. А вчера пришлось играть в «одиночку», против компа – сетка не работала. Даже локалка.
Наконец загорелось. Бледные язычки огня побежали по растрепанным страницам, взбираясь все выше. Из тех бумажных трубок, что Серёга не успел поджечь, повалил дым. От груды учебников пахнуло жаром, и ребята отступили. Подбежала Ленка, сестра Баллона, запрыгала у костра, хлопая в ладоши:
– Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
Девчонки из параллельного свернули резинку в клубок и тоже подошли. Даже мелюзга оставила свой футбол. Наумняк заорал, пританцовывая:

We don’t need no education
We don’t need no thought control
No dark sarcasm in the class room
Teachers leave those kids alone
Hey, teachers! Leave those kids alone!

– «Пинк Флойд», «Стена», – гордо пояснил Сашка.
И повторил:
– Hey, teachers! Leave those kids alone!
Похоже, Наумняк знал, о чем поёт. Или делал вид, что знает.
– Гей, тычер! – подхватил Венька. – Лив засос-салон!
Вслед за мелкой Ленкой он принялся скакать вокруг груды полыхающих учебников, изображая дикаря-людоеда, на чьем костре жарятся белые туристы. Малышня радостно завизжала и присоединилась. Колька обнаружил, что и он, и Серёга, и даже жиртрест Баллон с воплями прыгают вокруг костра. Не скакал только Сашка – он был ди-джеем. Воздев над головой руки, Наумняк пел диким голосом.
Страницы и обложки корчились в огне. Чернели, обугливались. В небеса летели хлопья пепла. География и этика, математика, природоведение; история древнего мира и средних веков…
– Гори-гори ясно, чтобы не погасло!
Когда подошел Григорий Иванович, учитель физкультуры по прозвищу Григораша, Колька забеспокоился. Григораша – мужик крутой, может и по шее дать. Но пацанва вокруг продолжала орать и беситься, и девчонки с ними, и Серёга с Венькой. Даже трусоватый Баллон плясал, как дурной. Стыдно, подумал Колька. Плевать! Гори оно синим пламенем! Чтобы не погасло. Теперь всё можно. Что мне Григораша?!
Колька осклабился, выкрикнул невпопад:
– Гей, тычер!
И заскакал, кривляясь пуще прежнего. Впрочем, он старался держаться по другую сторону костра от Григораши. На всякий случай. К великому Колькиному изумлению, Григорий Иванович не спешил с раздачей плюх. Физкультурник стоял и молчал. К нему присоединилась географичка Элеонора Валерьевна. Директриса Тамара Николаевна. Трудовик Рак. Еще какие-то люди, которых Колька не знал. Никто не ругался. Никто не кричал. Не требовал прекратить, не грозился вызвать пожарных и милицию. Взрослые смотрели на детей, беснующихся вокруг костра из учебников. Огонь отражался в их глазах: блестящих, влажных. Смертные глядели на вечных, пляшущих у края пропасти.
«Чего лыбитесь?! – хотел крикнуть им Колька. – Чего? А?»
У него тоже началась резь в глазах. И в горле запершило. От дыма, должно быть. Колька закашлялся, отвернулся, пряча лицо. Хоровод распался. Баллон споткнулся и упал – хорошо, что не в костер. Кто-то из мелочи еще продолжал дергаться, словно в электрических конвульсиях, но вскоре электричество кончилось. Смолк Наумняк; горбясь, Сашка неловко топтался на месте.
Колька подошел к полыхающей груде книг. Жар был такой, что казалось, вот-вот вспыхнут волосы и брови с ресницами. С самого краю лежал разодранный учебник «Основы здоровья». Рискуя обжечься, Колька выхватил из костра искалеченную книжку. Обложка частично уцелела. Веселые мальчишка с девчонкой превратились в погорельцев. Вокруг них все было выжжено. Ни кустов с травой, ни птичек-бабочек. Пепелище. Сами дети не слишком пострадали: огонь сожрал у них туфли, да у мальчишки – козырек бейсболки. Чумазые, в саже и копоти, они по-прежнему улыбались. Наверное, радовались чудесному спасению.
Колька поднял взгляд от книги. Сквозь языки пламени, рвущиеся к небу, на него смотрели взрослые. А он смотрел на взрослых, прижимая к груди обгоревший учебник.

18:36 
…на Страшном суде создадим конфликтную комиссию… 

Звонок оторвал меня от телевизора.
Одним нажатием кнопки я стер с экрана костер, полыхавший в школьном дворе. Сунул ноги в шлепанцы, бросил пульт на журнальный столик. Звонок бесновался; чей-то палец причинял звонку массу неудобств.
– Иду!
За дверьми стояла теща.
– Можно? – спросила она.
– Что? Да, конечно…
– Ты пьешь «Асканели»?
– Я?
– Нет, Жак Оффенбах. Ладно, я сама…
Она прошла в столовую. Из коридора я тупо моргал ей вслед. Если бывшую я сразу после развода назвал бывшей, и никак иначе, то теща осталась просто тещей. Фигура танцовщицы. Профи-макияж. Костюм с тщательно подобранной безуминкой. Черный кардиган, дымчатые очки; пояс с экзотической пряжкой… Сорок лет, если не больше, теща была примадонной нашего театра оперетты. «Марица», «Сильва», «Фиалка Монмартра». Она и сейчас могла при случае вспрыгнуть на стол, отчебучив знатный канкан.
– Где у тебя бокалы?
– Рюмки в серванте…
– Рюмки? Я всегда была против вашего брака. Бокалов что, нет?
– Там же, полкой выше…
– Грязные. Я сейчас вымою.
В кухне полилась вода. Соляным столбом я торчал в коридоре, чувствуя себя, как на поминках. Грыз ногти, чего не делал с детства.
– Сыр есть?
– В холодильнике…
– Я порежу.
Когда я зашел в столовую, все было готово. В двух пузатых бокалах на донышке плескался коньяк. На блюдечке лежали тоненькие ломтики сыра. На другом – горка маслин. Теща сидела за столом и, подперев щеку рукой, критически изучала меня.
– Я в курсе, – сказала она. – Бери коньяк.
Я взял.
– Садись.
Я сел.
– Балбес, – рассмеялась она. – Ну, за вашу счастливую дорогу!
Вкуса я не почувствовал.
– Кто же пьет коньяк залпом? Балбес и есть… Знаешь, сколько мне врачи намерили?
Легкость мысли у нее была необыкновенная.
– Сколько? – тупо спросил я.
– Год. Максимум, полтора. Тебе не говорили, ты же балбес…
– Вы же здоровая…
– Нет. И не проси, я все равно не назову тебе диагноз.
С бокалом в руке, она подошла к балконной двери. Сквозняк трепал полы кардигана. Мне вдруг показалось, что теща стеклянная. Еще миг, и она разлетится осколками.
– Я даже рада, – она засмеялась. – Лучше так, чем институт радиологии. Утка, пролежни, казенные сестрички. Гадость! Лучше по-быстрому. Мне кажется, сейчас все рады. Весь город…
– Вы сошли с ума, – искренне сказал я.
– Ничего подобного. Все знали, что заслуживают приговора. Что уже заслужили. Конец – вопрос времени. Мы думали, у нас в запасе полтора года, целых восемнадцать месяцев, черт его знает сколько недель… Оказалось – три дня. Мы обижены. Как же так? Обокрали! Но обижены мы, заметь, не на приговор, а на срок. Приговор-то справедливый… А что срок сократили, так тут главное привыкнуть. Смириться. Вот тогда и начинаешь радоваться, что уже скоро, и не надо ждать. Ты понимаешь, о чем я?
Не спрашивая разрешения, я налил себе по-второй.
– Вывези их, – теща дышала коньяком, зажмурясь. – Кого сможешь, тех и вывези. Не оглядывайся. Не задумывайся. Задумаешься – пропадешь. Сожрешь себя заживо. Почему я, почему они, почему те, а не эти… Ангелы – умницы. Это опухоль, такие мысли. Они едят тебя без твоего согласия. Химия, радиация – их можно угомонить на время, но истребить нельзя. Они умирают только вместе с нами. Ты уедешь, и опухоль вырежется без последствий. Нам, людям, неизвестен такой способ лечения. Говорю же, умницы. Я так и Мусечке сказала: езжай, скатертью дорога…
Я съел маслину. Положил косточку на край блюдца. Сжевал ломтик сыра. Простые действия успокаивали. Все по-старому. Выбирать не надо. Надо соглашаться. Ты тряпка, издалека сказала бывшая. Ага, согласился я. Тряпка. А ты швабра. Вместе мы вымоем дорогу отсюда до счастливого будущего.
– В 82-м я играла Розалинду Айзенштайн, в «Летучей мыши». Выхожу к пожарной лестнице перекурить, возвращаюсь – навстречу девчонка из кордебалета. Стрекоза, вместо мозгов – ляжки. В уголках глаз – три красные стрелочки. Ладно, думаю. Дальше – еще девчонки. У всех эти красные стрелочки. Спрашиваю: какого черта? – молчат, мнутся. Наконец одна рискнула: так вы же… Спрашиваю: что я? Ну, у вас… Посмотрела в зеркало: я грим размазала. Так эти дуры решили, что я специально. Что это последний писк искусства оперетты. Побежали и нарисовали себе идиотские стрелочки! Представляешь?
Я кивнул.
– Это жизнь. Один сморозит глупость, десять повторят, как истину. Одна ошибется, сотня возведет ошибку в ранг закона. Ах, нас сожгли без тридесятого китайского предупреждения? Без вызова повесткой в Страшный суд?! Ничего, на Страшном суде создадим конфликтную комиссию, будем разбираться…
Я налил третью. Хмель не брал.
– Я всегда была против вашего брака, – сказала теща. – Я была не права.
И выпила коньяк залпом.

Добродетель

Мы за вас ужасно рады,
Я за вас ужасно рад —
Вам награды и парады,
Ананас и виноград.

Мне – чердак и кислый квас,
Я ужасно рад за вас.

23:44 
…в могиле отоспимся… 

Жара и не думала спадать. Вечер, прохлада… Ага, как же! К вечеру зной усилился, а с заходом солнца навалилась влажная духота. Как в парной, которую я ненавижу – сразу горло забивает шерстяной кляп, и сердце рвет с места к финишу. Больше минуты ни разу не смог выдержать, даже по молодости. Чувствую, сейчас коньки отброшу – и бегом из этого ада.
Кстати, об аде. Может, нас так к пеклу готовят?
Открытые окна помогали слабо. Закрыть – вообще задохнешься. А тут еще музыка со двора лупит. Как с цепи сорвалась: дынць-тынць-та-та, дынць-тынць-та-та! «Танец с саблями» Хачатуряна. И хор жеребячьих, луженых глоток:
– Давай, Олька, не жмись!
– Отвали!
– Чего ты целку корчишь? Давай!
– Сам ты целка!
– Ну вот и давай!
– Прямо здесь?!
– А чего? По приколу!
– Димон, пиво еще есть?
– Держи…
Под деревьями, на детской площадке, хаотично перемещались тени. Наглядная иллюстрация Броуновского движения, именуемого «тусовкой». Или «тусой» – для тех, кто слово «тусовка» выговорить не может. Блуждающими звездами рдели угольки сигарет, двигаясь по причудливым траекториям. Казалось, угольков больше, чем теней. Один взлетел шальной ракетой – и рассыпался снопом искр, ударившись о ствол старой акации.
– …а он мне: тебе восемнадцать есть? Прикинь!
– Нифигассе! А ты?
– А я…
– …но может стать раком!
– Гы-гы-гы!
– Га-га-га!
– Димон, дай сигарету…
– …ну давай, Олька!
– Пусть тебе твоя Вика дает!
– А вот и дам! Смотрите и завидуйте!
Хохот, бульканье, аподисменты. Кажется, Вика перешла от слов к делу. Жаль, в темноте ничего не было видно. Хлопнула дверь подъезда:
– Эй, а потише нельзя?!
Я узнал голос Приходько, соседа с первого этажа. Но компания во дворе то ли не услышала, то ли не обратила внимания.
– Я сказал: потише! У меня ребенок заснуть не может!
Приходько вышел на середину двора, куда падал свет из окон и от одинокого фонаря, прятавшегося в листве клена. Сосед был в футболке и домашних «трениках», в шлепанцах на босу ногу. Его двойная тень на асфальте напоминала стрелки огромных часов. Часы показывали без четверти полночь.
– Отвали, папик!
– В могиле отоспимся!
– И твой пацан тоже!
– Викуня, давай!
– Даю… Ой! Не так сильно!
– Нормально-нормально!
– Круто! Засади ей!
– Валите отсюда! Другого места не нашли?!
– Папик нарывается. У папика в дупе шило…
– Вон отсюда, шпана малолетняя!
– Щас мы папику разъясним…
– И кто малолетка, и кто шпана…
– И кому куда идти…
На свет выбрались трое. Один сжимал в руке пустую бутылку из-под «Сармата», другой – корявый дрючок. Третий, похожий на молодого лося, изображал Чака Норриса, брыкаясь и лягаясь на ходу.
Дверь подъезда хлопнула снова.
– Бордель тут устроили! Хулиганье! Убирайтесь живо, ироды, а то милицию вызову!
Внизу образовалась вездесущая баба Рая.
– Иди на хрен, курица!
– На чей, на твой, Димон?
– У меня на нее не встанет!
– Ах вы, шмакодявки! Чтоб вы сдохли вместе с вашими шлюхами!
– Это кто тут шлюхи?!
– Заткни пасть, бабка!
– Вон из нашего двора, уроды!
Приходько шагнул к лосю, ухватил за грудки и встряхнул с неожиданной силой. У лося отчетливо лязгнули челюсти. Пуговица на рубашке отлетела; блеснув в свете фонаря, она канула во мрак.
– Песец тебе, козёл!
Шклюцеватый парень, щеголявший в бейсболке козырьком назад, замахнулся пивной бутылкой – и получил по морде мокрым полотенцем, которым предусмотрительно вооружилась баба Рая. Шлепок вышел смачным, с сочным таким причмокиванием. От неожиданности шклюц резко качнулся назад, ноги его заплелись – и парень с размаху сел на задницу, выронив бутылку. Та покатилась по асфальту, в сторону арки.
В ответ из арки басовито гавкнули.
Во двор трусцой вбежал Юрка-бомбила в семейных трусах и босиком. Юрку тащил на буксире злой, как дьявол, кобель-боксер. Оправдывая породу, пес рвался в бой. Юрка тоже был настроен воинственно: в свободной руке он сжимал разводной ключ. Двор быстро наполнялся народом. Адвокат Павлычко, толстяк в шортах и майке. Длинный, как жердь, студент-заочник Цапин с такой же длинной шваброй наперевес. Федосьевна в цветастом халате до пят, с чугунной сковородкой. Взлохмаченный со сна Вовка Чиж, голый по пояс, зато в штанах от кимоно. Николай Акимович, крестящий воздух офицерским ремнем. Бухгалтерша Фрайман с мобильником наготове. Сестры Чиковы. И ещё, ещё…
Это было смешно.
Это было совсем не смешно.
– Приехали, ссыкуны? – оскалился Юрка-бомбила. – Всё, гайки.
Остальные молчали.
Я смотрел на них из распахнутого окна. Наверное, следовало выйти во двор, встать со всеми… Я остался дома. А от коньяка осталась одна головная боль. Не задумывайся, сказала теща. Задумаешься – пропадешь. Сожрешь себя заживо. Мудрая женщина моя теща, фиалка Монмартра…
Приходько еще раз встряхнул лося – у того отлетела вторая пуговица – и отпустил. Лось попятился.
– Пацаны… валим нах…
С детской площадки начался торопливый исход. Музыка смолкла. Рой сигаретных угольков погас. Оккупантов оказалось не меньше дюжины: парни, девицы. Одна на ходу оправляла платье, держа в левой руке кружевные трусики. Небось, Вика. Пир во время чумы заканчивался, не дождавшись финальной разборки между председателем и священником. Я следил, как актеры покидают сцену, чувствуя себя скорее зрителем, нежели зачумленным участником. Ах, Пушкин, сукин сын! На кой нам сдался пятистопный ямб? «Благодарим, задумчивая Мэри…»? Дай мне, задумчивая Мэри, и не слишком, коза, задумывайся, и не жди благодарности. Иначе опоздаем слинять по быстрячку, и давать придется швабре студента Цыпина. Полуночные гуляки старались не смотреть на молчаливых жильцов – спешили обойти по широкой дуге, нырнуть в темень арки. Впрочем, нет-нет, да и оглядывались. Когда они убрались, народ еще минут десять не расходился. Стояли, переговаривались вполголоса. Адвокат Павлычко угостил желающих сигаретами. Некурящий Приходько тоже взял одну. Руки у него дрожали. Он неумело подкурил, затянулся пару раз – и зашелся кашлем.
– Не начинай, – посоветовал ему Юрка, залихватски пуская в небо кольца дыма. – Береги здоровье… Иди лучше своего спать укладывай. Теперь тихо будет.

День третий

06:34 
…не спрашивай, по ком звонит колокол… 

Бомж был похож на Хемингуэя.
Папа Хэм – с мокрой язвой на щеке; «Старик и море» – клеенчатая сумка размером с гроб; «Прощай, оружие» – борода, рыжая от курева; «По ком звонит колокол» – хромота раненой утки; параноик из клиники Майо – взгляд через плечо, за спину; жертва целебного электрошока, взрыв мозга, и в уголках глаз – блеск липкой, желтоватой коросты.
Хемингуэй брел в супермаркет – к мусорным бакам.
Из окна пятого этажа на асфальт текло струнное трио Эйблера. Мягкий звук, мягкий ритм. Говорят, Эйблер, добрая душа, будучи заместителем маэстро Сальери, ухаживал за умирающим Моцартом. Под тихое адажио от жары плавилась листва акации. Сентябрь, раннее утро, а солнце – джинн, вырвавшийся из бутылки – словно взбесилось. Из-за баков выбралась кудлатая шавка, задрала морду к блеклому небу, готовясь завыть, и передумала.
Время выкусывать блох.
Сегодня фортуна была на стороне бомжа. Его ждал сюрприз: виниловые пластинки и книги в изжеванных временем переплетах. Две стопки, аккуратно перевязанные шпагатом. Сверху, отдельно – ирония судьбы! – лежали «Острова в океане». Зелень волн на черном ледерине, издательство «Прогресс», 1971 год. Семьдесят первый: боже мой! – эхо рева динозавров… Хемингуэй взял книгу в руки, перелистал. Вокруг толпились призраки: «Следствие ведут знатоки», международный год ООН по борьбе с расизмом, смерть трех китов, поддерживающих мир – Никиты Хрущева, Луи Армстронга и Коко Шанель; компания «PepsiCo» торгует в Штатах водкой «Столичная», в обмен на завод по производству газировки в Новороссийске; три рубля шестьдесят две копейки, четыре рубля двенадцать копеек…
Книги с пластинками легли в клеенчатый гроб. Добряк Эйблер пел им отходную. За забором каштан – да, он помнил! – уронил колючую слезу. Удар по крыше джипа включил сигнализацию. «Уйди-уйди!» – дурным голосом взвыла сирена. Хрен тебе, отмолчался бомж. Под вопли сердитого джипа он сунулся в бак. Опытный прозектор, Папа Хэм вскрывал пакеты одним движением руки. Большей частью вскрытия не требовалось – ценность содержимого определялась на взгляд и на ощупь. Женское зеркальце. Орангутан из красного плюша. Старые коньки. Литровая бутыль из-под «Balvenie»; ясное дело, пустая.
Вытащив пробку, бомж дышал заморским ароматом.
Рыдали струны. Выла сирена. Поиски длились. Остатки винегрета в ломкой коробке. Сетка с десятком подгнивших картофелин. В сумке копились сокровища Али-бабы. Пряча во внешний кармашек очки с разбитой линзой, бомж вдруг замер, не разгибаясь. Казалось, его прихватил радикулит. Медленно, дрожа всем телом, он выпрямился. Нацепил очки на нос, задрал лицо к небу. Глаза Хемингуэя блеснули, а может, солнце отразилось в линзах. Из-под края оправы выползла слеза: мутная, лоснящаяся. Слизняком она скатилась вниз, по скуле, и утонула в язве.
Вторая слеза.
Третья.
– Суки, – тихо сказал бомж.
Сирена вцепилась в его шепот. Сжевала без остатка – и смолкла, подавившись. Шавка, безошибочно чуя беду, нырнула за бак. В очках, грязный и нелепый, бомж смотрел на ряды окон. Пластик и дерево, стекло и стеклопакет. Балконы всех мастей. Кондиционеры. Из отводов капает вода. Он смотрел так, словно видел дом впервые.
– Су-у-уки! – заорал Хемингуэй.
Крик выжал беднягу досуха, как тряпку. Рыдая, бомж сел на асфальт. Ударил кулаком по сумке, не смущаясь тем, что треснет пластинка или винегрет расплещется по орангутану. Ударил еще раз. Он бил и бил, кривя черный рот. Очки съехали набок, треснутая линза блестела зеркалом.
Говорят, разбить зеркало – к беде.
– Я, – пробормотал бомж. – Это я праведник…
И во всю глотку:
– А вы – жирные суки!
На балкон вышел адвокат Павлычко, вытирая мокрое лицо полотенцем. Этажом выше объявилась баба Рая, готовая к подвигам. Следом, дергая себя за косички, сунулась Нюрка, но баба Рая прогнала ее. Распахнулось окно кухни. Всклокоченный студент Цапин высунулся до пояса. К счастью, он был без швабры. Дом обрастал людьми. Если вчера они, не раздумывая, спускались вниз, то сегодня предпочли роль зрителей. Старики и старухи, молодежь и отцы семейств, лысые, кучерявые, хмурые спросонья; мечта о чашке кофе, первая сигарета, ломота в затылке, сизая щетина, бигуди…
– Я! Я праведник!
Люди молчали.
– А вы сдохнете!
Трое, один за другим, вышли из подъезда. Двое – из арки, ведущей на улицу. Мощный пес Юрки-бомбилы рвался вперед, натягивая поводок в струну. Ему еще с полуночи хотелось веселья. С брылей собаки свисали нити густой слюны.
– Сдохнете! Все сдохнете! То-то я посмеюсь…
С опозданием до бомжа дошло: насчет посмеяться – это слишком. Не получится. Ярость заполнила Папу Хэма до краев, чистая, как спирт.
– Я праведник! Я всю жизнь в дерьме…
– Ну? – спросил Юрка-бомбила.
– Что – ну? Нажрал морду, гад… пса мясом кормишь…
– Иди, раз праведник. Спасай.
– Кого? Куда?!
– Нас. К ангелам иди, на окружную. Спасай нас…
– Не пойду!
– Почему?
– Хочу, чтоб вы сдохли!
С улицы зашли пятеро. Кажется, они были незнакомы друг с другом.
– Ты пойди, – сказал Юрка-бомбила. – Надо.
– Не надо, – попросил Хемингуэй.
Он скис и сник. Он снял очки. Он моргал часто-часто, словно не доверял зрению. Вокруг смыкалось кольцо. Люди подходили ближе и ближе. На балконах, в окнах ждали. Жильцы верили, хватались за соломинку. Он сам бросил им эту соломинку. Ни злобы, ни раздражения – вера и надежда. Это был приговор.
– Пьяница, – хрипло шепнул бомж. – Я пью…
Ближе.
– Я вор. Жену бил…
Еще ближе.
– …в «обезьяннике»… сидел, да…
– Куда повезем? – громко спросил Юрка-бомбила. – Сразу на окружную?
Дворник Семеныч нахмурился:
– Этот, бандит… Помнишь? В мегафон орали.
– Ну?
– Лимон обещал. За праведника.
– Ну?!
– К ангелам по-любасу, а тут лимон…
– Десять тысяч. Это праведнику – лимон, а уведомителю – десятка…
– Мне кореш звонил, докладывал. Теперь всем лимон. И уведомителям.
– Ну его к черту, твой лимон…
– Бабушка яйца отрежет, – вмешался мясник Филенко. – Если не праведник.
– Прямо так и отрежет?
– Ага. Сказал: затрахали вы со всякой сволочью.
– Тебе сказал? Лично?
– А хоть бы и мне? Возите, говорит, кого ни попадя.
– Один хрен. Завтра хоть с яйцами, хоть без…
Бомж скорчился, когда его взяли под руки.

Он был похож на Хемингуэя. На старика, влюбленного в море, в ядреный бурбон и в пулю, скользящую по нерву ружейного ствола. Они были похожи на акул, кружащих у лодки. Они нырнули в арку, цепко удерживая добычу, и двор опустел. Шавка выглянула из-за бака. Ткнулась мордой в забытую сумку. Винегрет ей не понравился; орангутан не вдохновил.
Шавка села и завыла.
«Смерть каждого человека умаляет и меня, – сказал Джон Донн, – ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.»

Пророческий верлибр

Бомжи внидут в царство Бомжие —
Без определенного места жительства,
С клетчатыми сумками, где хранятся сокровища,
Взятые из мусорных баков.

Хромая, бранясь, дыша перегаром,
Первые из всех, они достигнут цели.

10:19 
…все мы тут с острой болью… 

– Дверь прикрывайте!
– Да, конечно…
В магазине работал кондиционер. После уличного пекла меня бросило в пот. Со мной всегда так: иду по жаре – страдаю насухо. Зашел в прохладу – ф-фух, хорошо! – и вся вода, что пряталась под кожей, разом проступает наружу. Как бы не простудиться… Я окинул взглядом витринное изобилие. Увидел бы в магазине такое четверть века назад – глазам не поверил. Решил бы, что в сказку попал. Помню тогдашние витрины: томатный сок в пыльных трехлитровых банках, вермишель в серых пачках, черствый хлеб-кирпичик, соль поваренная, сахар-рафинад, ливерная колбаса, похожая на отходы жизнедеятельности… Сигареты «Ватра» и одесский коньяк по восемь-двенадцать. Просто «Коньяк», без звездочек на фюзеляже.
А ведь жили. Радовались. И никаких ангелов.
– Бутылку коньяка, пожалуйста.
Это не я. Это Дмитрий Анатольевич, стоматолог из кабинета «Жемчуг». В прошлом году он мне удалял зуб мудрости. Здорово удалил, кстати. Руки золотые, хоть на вид – как у молотобойца.
– Марку называйте! Буду я разбираться…
Дмитрий Анатольевич окаменел. Проблема выбора – бич человечества. А при нынешних-то вариантах…
– Знаете, не надо коньяк. Вон там у вас…
Он указал на золотисто-лаковый футляр с надписью «Glenmorangie» и цифрой «18». Ниже шли мелкие буковки – издали не разобрать.
– Это хороший виски?
– Вы у меня спрашиваете?! – окрысилась продавщица, белея от злости. – Я его пробовала, что ли? Как завезли, так и стоит. Цену видели?
Цена впечатляла.
– Я тоже не пробовал, – смутился Дмитрий Анатольевич. – Каждый раз смотрю, и денег жалко становится. А-а, чего уж теперь! Давайте!
Он полез в карман за бумажником. Продавщица ожгла стоматолога бешеным взглядом и отправилась в подсобку за стремянкой – снимать «Glenmorangie» с верхней полки.
– И пластиковых стаканчиков, – спохватился Дмитрий Анатольевич. – Пять штук.
Когда, расплатившись, он обернулся к выходу, я поздоровался.
– Доброе, доброе… А, это вы?! Извините, не признал.
От него ощутимо несло спиртным. С утра. Моя рука утонула в его лапище, словно в мягких тисках. Дмитрий Анатольевич всякую ладонь сжимал с расчетливой бережностью, дабы не повредить ненароком. Кажется, он был рад меня видеть.
– У вас все в порядке?
– Зубы в порядке. В остальном…
Он понял. Он беспомощно развел руками. Мол, тут мы все в одной лодке. Я в ответ кивнул. Я очень надеялся, что лицо мое не отражает того ужаса, который свалился на меня без предупреждения. Что, если ангел пошутил? Есть ли у ангелов чувство юмора? «Ты семнадцатый. Мы предлагаем это каждому семнадцатому…» Судя по сказанному, есть. Завтра перед рассветом я приеду на окружную в машине, полной людей, уверенных в спасении. И выяснится, что барьер никуда не делся, что нас обманули, проверяли, препарировали, испытывали… Велик ли с ангелов спрос?! Теща сказала, на Страшном суде образуем конфликтную комиссию. Мы сгорим со всеми, только нам будет в тысячу раз больнее – мы надеялись и обманулись. Господи, я никогда в жизни не молился! Господи, услышь меня в первый раз: пусть сбудется, что обещал меч Твой…
– Что вам? – рявкнула продавщица.
До скрежета зубовного хотелось ответить: «Еще одной такой же бутылки не найдется?» Вместо этого я взял «батон для лентяев» – нарезанный; «Краковской», пару банок шпрот и польского сыра. До завтра хватит. Всухомятку перебьюсь, чаем запью. Чай дома есть. И сахар тоже. Завтра выяснится: какой хлеб мне суждено есть в дальнейшем.
Жара караулила на улице. Она с радостью набросилась, облапила горячими ладонями, едва за мной закрылась дверь магазина. На ступеньках «Жемчуга» курил Дмитрий Анатольевич в компании двух медсестер: Лидочки и Насти. Блондинка Лидочка и брюнетка Настя были в форменных зеленых халатах. Дмитрий Анатольевич – в парусиновых брюках и китайской рубашке с иероглифами. На ступеньках красовался знакомый футляр. На него, как на пьедестал, водрузили початую бутылку с жидким янтарем. И врач, и медсестры держали в руках пластиковые стаканчики с виски.
– Не желаете? – стоматолог отсалютовал мне стаканчиком и указал сигаретой, дымящейся в другой руке, на бутылку. – Тут пишут: «Extremely Rare». Очень редкий. Можно даже сказать, крайне редкий! Восемнадцать лет. Когда вы еще такое попробуете?
У меня правило: не пить до полудня. Но правила сменились исключениями.
– Вы и мертвого уговорите…
Сказал – и поперхнулся.
– Лидочка, – Дмитрий Анатольевич сделал вид, что не заметил мой конфуз, – налейте нашему пациенту… Нет, нашему гостю!
– Здравствуйте, Лида, здравствуйте, Настя…
– Вот, пожалуйста.
– Благодарю… Скажите, вы не ходили на окружную?
– Зачем? – изумился Дмитрий Анатольевич.
– Мало ли… Может, их стоит попросить? Всего лишь попросить?
– Кого?
– Ангелов. Может, вы тоже семнадцатый?
Язык мой – враг мой. Дмитрий Анатольевич моргал, недоумевая. На щеках его выступили красные пятна. Настя уставилась на меня, как на врага народа. Она что-то знает? Подозревает?! Да нет, откуда…
– Семнадцатый?
– Шутка, – хрипло сказал я. – Глупая шутка. Вы не ждете пациентов?
– Нет. В первый день еще пришло три человека, а со вчера – как отрезало. И сегодня с утра – тоже. Я звонил двоим, они трубку не берут. Мы и махнули рукой…
– Тогда зачем вы здесь? Шли бы по домам…
– Нет, так нельзя. Вдруг кто с острой болью заявится?
– И вы будете лечить его глотком виски?
– Ну почему же? Хотя…
– Все мы тут с острой болью, – сказала вдруг Настя. – Лечим друг друга, как можем.
Я кивнул, сгорая от стыда. Я не мог избавиться от мысли, что Настя в курсе. Что она намекает. Пока я казнил себя, Лида заплакала. Мы, все трое, кинулись утешать, зная, что утешить нечем. Но, как ни странно, слушая наши глупости, Лида действительно успокоилась. По крайней мере, перестала плакать. Вытерла платочком лицо, приняла у Дмитрия Анатольевича стаканчик «Glenmorangie» – и хлопнула виски единым махом, как водку. У нее снова выступили слезы на глазах. Отдышавшись, Лида жалко улыбнулась нам и попросила:
– Дайте закусить, а?
Вспомнив про колбасу и сыр, я полез в сумку. Дмитрий Анатольевич сбегал в кабинет и принес скальпель – резать колбасу.

11:17 
…почему ты не радуешься?.. 

Он перехватил меня у кафе «Рио».
– По шашлычку? – спросил муж бывшей. – Я угощаю.
Не сговариваясь, мы заглянули поверх ограждения на летнюю площадку. Пустыня Гоби, хоть бы один человек. В зале кафе три-четыре столика были заняты. Там работал кондиционер, и горячий шашлык – прямо с мангала – густо усыпанный кольцами лука, выглядел, как полагается: лакомством, а не карой Божьей.
– Давай снаружи, – сказал муж бывшей. – Не так уж жарко…
– Да? – усомнился я.
– Что нам снег, что нам зной, что нам дождик проливной…
Когда мои друзья со мной, вспомнил я. Было странно слышать нотки заискивания в его голосе. Густой баритон, почти бас, с легкостью перекрывавший гвалт любой компании – сегодня баритон треснул, задребезжал. Из мужа бывшей выпустили воздух, хотя он и раньше не был мыльным пузырем.
– Ты меня караулил? – спросил я.
Он кивнул.
– Почему в гости не зашел?
Он пожал плечами.
Втайне я с ужасом представлял эти посиделки. Но отказать не мог. Не я, не ему и не сейчас. Может ли полено отказать тонущему, который за него хватается?
– Текилы? – спросил он.
И подмигнул. Больше это походило на нервный тик.
Его машина была припаркована у тротуара. Не восьмиместный бегемот, готовый умчать нас в счастливое будущее – спортивный «Peugeot», который он подарил бывшей в прошлом году на день рождения. Я задумался, жалко ли ему будет бросить эту красавицу, оставляя город за спиной. Наверняка, жалко. В сто раз жальче, чем многих людей. Люди абстрактны, а машина конкретна. Люди чужие, а машина твоя. Не сразу я вспомнил, что ему ничего не будет жалко. Ничего. Обнуление души до равнодушия. Уходя – уходи, и не оглядывайся.
– Пива, – сказал я. – Холодного.
Пиво легло на виски, как родное. Мне захорошело. Нас обслуживал лично хозяин, смуглый азер лет пятидесяти. Это джинн, подумал я. Джинн из кувшина. Сейчас я натравлю его на ангелов, и Судный день отменится. Пока они будут драться, швыряясь спецэффектами, благодарное население сбежит из обжитой ядерной воронки.
Я хихикнул. Муж бывшей посмотрел на меня с плохо скрываемым страхом.
– Я тебе благодарен, – сказал он. – Я тебе очень, очень благодарен.
– Не за что.
Меня разбирал хохот. Я еле сдерживался.
– Дашка просто прелесть, – сказал он, вертя в руках пивной бокал. От запотевшего стекла пальцы стали мокрыми. – Я люблю ее, как родную. Красивая пацанка, мальчишки аж шалеют.
– Ага. Красивая. Вся в меня.
– Чего ты смеешься?
– Не обращай внимания. Нервное.
– Ну да, понимаю. Я бы на твоем месте вообще…
Он осекся. Утопил смущение в пиве. Ну да, он бы на моем месте. Бывшая гнала его к ангелам, и не догнала. Деловой человек не берется за безнадежные дела. За них берутся только такие, как я – семнадцатые. И даже не берутся, а плывут вдоль дела, как дерьмо по речке. Дерьмо, знаете ли, не тонет.
Мимо кафе трусцой пробежал дяденька в ярко-синих боксерских трусах. Жилистый, с брюшком, бритый наголо. По лицу дяденьки ручьями тёк пот. Наверное, он бегал здесь каждый день – из дому в парк «Молодежный». Берег здоровье, не ел жирного и мучного. Вот ведь молодец. Завтра кранты, а он бежит. И я, знаете ли, бегу. Берегу здоровье…
– Как ты с ними договорился? – спросил муж бывшей.
– Перед рассветом, – ответил я, кидая в рот кусочек лаваша. Азер заворачивал в лаваш сулугуни с кинзой, и это было очень вкусно. – Мы подъезжаем, они сверяют список и выпускают нас. Дальше мы линяем, не оглядываясь. Тебе разъяснили, что значит «не оглядываясь»?
– В подробностях, – кивнул он. – Я не об этом. Как ты с ними договорился? Я имею в виду, вообще. Ты им что-то предложил?
– Новые крылья. И открытку от Санта-Клауса.
– А все-таки?
Он наклонился вперед. Он давил на меня, вне сомнений давил и при этом заискивал. Боялся, что я разозлюсь. Что спасительное полено выскользнет из пальцев. Пожалуй, он понимал, что затеял ненужный разговор. И не мог иначе. Ему до смерти надо было выяснить, что я предложил ангелам. Баш на баш, услуга за услугу. Иначе его мир рушился, хоть сбеги он на край света.
Ему мало было заполучить полено. Он хотел вырезать из полена Буратино.
– Расслабься, – я чокнулся с мужем бывшей краем бокала. – Я им ничего не предлагал. Будь моя воля, я бы к ним вообще не ходил. Ты же знаешь, мне легче сгореть, чем договариваться. Считай, что мне просто повезло. Нам повезло.
– Врешь, – уверенно сказал он. – Не хочешь говорить.
Я сгреб его за шкирку и притянул к себе. Уперся лбом в лоб:
– Мудила. Упрямый мудила. Ну, врежь мне!
– Иди в задницу, – буркнул он.
– Врежь!
Моя слюна забрызгала ему лицо. Он не отстранился.
– Хороший ты парень, – сказал он. – Ты знай, я твой должник. Мы все тебе должны по жизни. Я просто не могу уяснить две вещи. Первая: что ты предложил ангелам? И вторая…
Муж бывшей вздохнул.
– Почему ты не радуешься? – спросил он. – Почему?!
Минут через десять нам принесли шашлык.

13:24 
…закончить, что успеем… 

– …что значит «на хрена»?!
Сергей Вистпасский, сосед с четвертого этажа, ругался по мобильнику. И связь у него не рвалась. Словно там, в горних высях или в центре паутины сотовых сетей, кто-то с интересом прислушивался к разговору.
– …вы когда обещали быть?!
Пауза.
– …а сейчас сколько?!
Пауза.
– …а меня не колышет! Чтоб через полчаса…
Он выслушал ответ, отнял телефон от уха и в бешенстве уставился на экранчик своего «Sony Ericsson». Потом поднял взгляд и увидел меня.
– Представляете? Послал меня и отключился!
– Кто?
– Сантехник, мать его! У меня стена в туалете раскурочена, стояк менять надо, а он, ёшкин кот… Сварщик, сказал, тоже не придет.
Смех бродил во мне, перегорал в злость. Словно пиво – в мочу. Картина Сальвадора Дали: «Вистпасский в праведном гневе накануне серных дождей». На заднем плане сквозь разбитую стену уходит в бесконечность вереница унитазов. И веер карт в правом углу. При первом знакомстве сосед предупредил: «Не спрашивайте меня про преферанс! Пулю не пишу!» В ответ на мое недоумение он пояснил: «Все спрашивают. Из-за фамилии. Ну – вист, пас…»
– Электрик вообще трубку не берет! Хорошо хоть, обои в гостиной поклеили. Плиточник… Вот! Есть еще рабочая косточка! Есть! Здравствуйте, Павел Аркадьевич!
– Добрый день, – пожилой мужчина, похожий на рыжебородого гнома, вежливо тронул козырек полотняной летней кепки. В правой руке он держал деревянный ящик с инструментом и прозрачный пакет с рабочей одеждой.
– Проходите, у меня открыто. Видите, что значит обязательность? Договаривались на половину второго, а сейчас… – Вистпасский глянул на часы. – 13:28!
Он победно продемонстрировал мне циферблат.
– Извините, Павел Аркадьевич, – окликнул я плиточника.
– Да?
– Вы что, не в курсе?
– Насчет чего?
– Насчет всего.
– В курсе, – кивнул Павел Аркадьевич. – А что, есть какие-то новости?
– Нет, – опешил я. – Все по-прежнему.
– Ну, значит, точно в курсе. Так что ж теперь, и трава не расти?
Он ждал ответа, а у меня были только вопросы. Он знает, подумал я. У меня клеймо на лбу. Все, кому надо, видят счастливчика-семнадцатого – видят и ненавидят. Они просто скрывают, притворяются дурачками. Ничего, уже скоро. Я уеду и не вспомню, а вспомню – не вздрогну…
Не дождавшись, Павел Аркадьевич зашагал к подъезду.
– Надо закончить, что успеем, – сказал он в дверях. – А там уж как повезет…
– Кому повезет? – глупо спросил я.
– Да хоть кому-нибудь, – отмахнулся гном.

14:11 
…праведницу – народу!.. 

…ехали издалека. Со всех концов города. Разноцветные кровяные тельца – красные, белые, черные, синие, серебристые – двигались по улицам-артериям, стягиваясь к точке сбора. К уродливой опухоли, разраставшейся на глазах. Она уже не умещалась на крошечной площади перед областной клинической больницей. Бурлящее ядро выбросило ложноножки метастаз в соседние улицы и переулки.
Легковушки всех марок – от древних «Жигульков» до пафосных «Лексусов»; маршрутки, мотоциклы, автобусы – блестящее, раскаленное на солнце самоходное железо с рыком, грохотом, воплями клаксонов и бензиновой вонью стремилось к больнице. Не доехав, оседало в окрестностях, затихало, успокаивалось. Редкие парковки были забиты до отказа, железный поток расползся по дворам. Тротуары и проезжую часть перегородили наглухо.
Люди выбирались из машин и дальше шли пешком.
Подкатил одинокий трамвай. Пронзительно зазвенел, лязгнул, распахнул двери. Пассажиры устремились наружу тараканами из раскаленной жестянки.
– Что за митинг?! – крикнул вслед ошалелый вагоновожатый. Его вагон взяли приступом возле разъездной стрелки: толпа запрудила рельсы. Силой вынудили свернуть с маршрута, набились битком – потные, взбудораженные. Вагоновожатый Остапчук даже побоялся спрашивать: что случилось? Когда, через четыре остановки, на которых он не остановился, пассажиры увидели, что пути заворачивают вправо, к трамвайному кругу, Остапчуку заорали хором: «Тормози, приехали!»
– Праведница! – крикнул кто-то, обернувшись на бегу, и едва не упал.
– Праведницу нашли! Реальную!
– Айда с нами!
– Совсем с ума посходили, – буркнул себе под нос Остапчук.
Трамвай предупреждающе звякнул. Остапчук прикинул, как ему лучше выбраться на штатный маршрут, и покатил к кругу. В праведницу он не верил.
А люди спешили к больнице.
– Точно? Как узнали?
– Дом помнишь? Что в первый день рухнул?
– Ну?
– Который ангелы снесли!
– Ну?
– Лапти гну! Трупы – штабелями! Раненых – мама не горюй!
– Ну?!
– А она одна…
– Что – одна?!
– Целая! Ни царапины!
– Знак! Знак Божий!
– Праведница! Кто ж еще?
– А почему в больнице? Если ни царапины?
– Прячут, суки!
На площади ворочался разозленный, тысячеглавый зверь. Гудел с угрозой: нет, не зверь – перегревшийся силовой трансформатор. Пробой изоляции мог случиться в любую секунду. И тогда – здравствуй, тысячевольтный фейерверк, бессмысленный и беспощадный! Подходы к четырехэтажке хирургического корпуса перегородило тройное оцепление «Беркута». Тусклый блеск серебристых щитов, пятнисто-серый камуфляж, черные бронежилеты; круглые шлемы с номерами, пластиковые щитки-забрала… Македонская фаланга. Только вместо длинномерных копий – резиновые дубинки.
Темные века стремительно возвращались.
С флангов «Беркут» прикрывали две пожарные машины с готовыми к бою водометами. Сзади стояли испуганные милиционеры: без щитов и шлемов, в легкомысленной летней форме. Многие безоружны: сюда согнали всех, кто был под рукой, кто оказался ближе других. «Беркут» прибыл позже, но, к счастью, не опоздал. Второй эшелон обороны – спецназ МВД в черном – перекрыл крыльцо и вход в корпус. Смотрели жестко, оценивающе, как сквозь прицел. Чувствовалось: эти будут стоять до конца.
– Праведницу!
– Праведницу – народу!
– Предъявите!
– Для себя, для себя прячут!
– Ну да, мы быдло! Мы подыхай!
– К ангелам ее! К ангелам!
Из окон родильного отделения на распалённую толпу с ужасом смотрели молодые мамы. Сейчас они не думали о завтрашнем утре. Конец света подступил вплотную, отсекая надежду. Молчаливо, строго высилось здание патолого-анатомического корпуса – белое, с вертикальными полосками бирюзы. Розовая пятиэтажка поликлиники в испуге пыталась спрятаться за темной зеленью высаженных перед ней елей.
– Пра-вед-ни-цу! Пра-вед-ни-цу!
На пожарную машину взобрался полковник Силин. Поправил съехавшую набок фуражку, щелкнул кнопкой мегафона – словно оружие с предохранителя снял.
– Граждане, успокойтесь! Я клянусь вам: здесь нет никакой праведницы! Вас обманули! Это провокация подрывных элементов! Расходитесь по домам…
– Врешь, мент!
– Праведницу давай!
– Пра-вед-ни-цу!..
– Граждане…
На машину с трудом, при поддержке двух сержантов, вскарабкался пожилой врач в белом халате. Взял у полковника мегафон. Порыв горячего ветра растрепал седые волосы, взметнул серебристым нимбом.
– Я – заведующий хирургическим отделением Семашко. Я знаю всех своих пациентов. Здесь нет женщины, которую вы ищете! Нет и не было! Здесь лежат больные! Люди с травмами, ранами, переломами! Больные после операции! Им нужен покой и лечение! Прошу вас, расходитесь по домам! Я вас не обманываю!..
Площадь на миг притихла. И взорвалась:
– Врешь!
– Праведницу давай!
– Бей мусоров!
Как всегда, осталось неясным, кто первым бросил камень. Метили в полковника, но промахнулись. Обломок кирпича чиркнул по скуле главврача, разодрав кожу. Крови было немного; впрочем, ее хватило. Спичку поднесли к запалу. Толпа вспыхнула:
– Бей!
Первый натиск «Беркут» выдержал. Щиты сомкнулись, заработали дубинки. Толпа попятилась. Но сзади напирали другие, небитые и злые. Бурлящая масса снова качнулась вперед. По щитам и шлемам застучали камни. Строй прогнулся, с пожарных машин ударили водометы. Тугие струи сбивали людей с ног, швыряли на асфальт, где их топтали свои же. К несчастью, толпа была слишком плотной. Струи водометов закручивали ее человеческими воронками, частично рассеивали, но разогнать не могли. Мокрые, ослепшие, озверевшие люди ломились вперед, к вожделенной цели.
Прозвучал приказ, и в толпу полетели гранаты со слезогонкой. Это срабатывало всегда: митинги, демонстрации, беспорядки, стычки футбольных фанатов… Сейчас – не сработало. Там, за дверями корпуса, ждала жизнь. Спасение. Для себя. Для родных и близких.
А на пути к спасению стояла преграда.
Краснолицый бугай в рубахе, разорванной в клочья, и насквозь мокрых «бермудах» с утробным рыком вломился в строй «Беркута». Плечом меж двух щитов, оставляя на твердых краях клочья кожи. Живой таран не удержался на ногах, упал, но дело свое он сделал. Строй нарушился, в брешь с победным ревом ударили атакующие. Бугай пытался встать; раз за разом его припечатывали к асфальту. В конце концов он остался лежать, содрогаясь всем телом, похожий на комок кровавого студня.
Бой уже кипел дальше.
Первая линия обороны была прорвана. Милиционеры продержались считанные секунды. Этого времени не хватило, чтобы восстановить строй, и ликующая, опьяненная победой толпа устремилась к крыльцу, затапливая все пространство перед корпусом.
«Беркут» еще сражался, сбившись в три-четыре группы. Бешеное половодье захлестнуло крыльцо, обтекая островки сопротивления. Загремели выстрелы. Меж щитов черного спецназа ударили рыжие вспышки. «Травматики»? Боевые? Толпа взревела и на кулаках внесла черных в здание через рухнувшие двери. Бойня продолжилась внутри – туда рекой вливались обезумевшие горожане. Звон стекол, треск выламываемых рам. Дверной проем не вмещал всех, и часть нападающих устремилась к окнам. Муравьи облепили здание, проникая внутрь через любые щели.
Милицию добивали во дворе, остервенело пиная ногами. Уцелевшие бойцы «Беркута» прижались спинами к пожарным машинам с иссякшими цистернами, наглухо перекрылись щитами, отмахиваясь дубинками. От них отступились.
– Что вы делаете?! Опомнитесь! Здесь больные!
– Где она?! Говори!
Бывший автослесарь, ныне безработный Вадим Нехайло ухватил за грудки врача, подвернувшегося под руку. Замахнулся:
– Говори, падла!
– Ее здесь нет! Нет! Клянусь вам!
– Врешь, гад!
Тяжелый кулак с хрустом врубился в лицо, бледное от страха:
– Говори, где?
Доктор Дёмушкин пытался что-то сказать и не мог. У него была сломана челюсть.
– Где?!
Трое погромщиков прижали в углу медсестру Галю. Та икала от ужаса, не в силах вымолвить ни слова. Ее отшвырнули прочь:
– Найдем!
– Не спрячут!
Дверь палаты с грохотом слетела с петель. Кусками посыпалась штукатурка, разлетаясь на линолеуме в пыль.
– Здесь праведница?!
– Н-не знаю! Не знаю я! Вы ж видите, я лежачий…
Воздетая к потолку загипсованная нога и сложная система блоков, гирь и противовесов говорили сами за себя.
– Лежи, не бойся. Пошли отсюда…
Следующая дверь.
– Ты – праведница?! Ты?! Признавайся!
– Да что вы, хлопчики, какая ж я праведница? Побойтесь Бога!
– Не она… Вон, вся рука в бинтах.
– Нарочно обмотали! Чтоб не узнали!
– А ну, проверь…
– Да что ж вы делаете?! Не надо, хлопчики! Только заживать стало…

Три крытых грузовика подкатили к задам корпуса. Из грузовиков на землю прыгали курсанты Академии внутренних войск в камуфляже без опознавательных знаков. Автоматы с примкнутыми штык-ножами и магазинами, подсумки, бронежилеты…
Плотно сжатые губы.
– Задача ясна? – рявкнул подполковник Захожай. – За мной!
И передернул затвор.

Гаданье

Любит – не любит,
Люди – не люди,
Смутное эхо
Вечных прелюдий.

Желтенький лютик —
Родственник люти.

16:21 
…ну ты и сволочь… 

Серый, скромный «Шевроле» миновал аэропорт, не сворачивая к терминалам. Пустая, мертвая трасса ложилась под колеса. С северо-востока ползли тучи. Свинец затапливал небо, притворяясь сумерками. Духота делалась невыносимой. Хотелось ливня или конца света – хоть чего-нибудь.
«Шевроле» взял левее.
По обе стороны дороги колыхалась пегая, выгоревшая трава. Она была похожа на шерсть дряхлого эрдельтерьера. От жирового комбината несло канализацией. На обочинах скучали понурые тенты и самодельные прилавки, сколоченные из грубых досок. Обычно здесь торговали овощами с домашних огородов. Ведро помидоров, сетка огурцов. Перец сладкий и острый. Кабачки, лук связками. Банки с консервацией.
Обычно, только не сейчас.
Вдали заворчал гром. Молния, похожая на косой шрам, вспорола гущу туч. Ветер хлестнул вдогонку автомобилю, завил вдоль трассы кучерявые локоны пыли. Хлопнули тенты, один упал. Стая ворон взвилась с карниза столярной мастерской. Дождь медлил: издевался.
На выезде из города стоял ангел в костюме.
«Шевроле» остановился за десять метров до ангела. Из машины выбрался секретарь горсовета Дорфман. В белой рубашке с короткими рукавами, в темно-синих, мятых брюках, он был похож на командировочного из провинции, на выходные возвращающегося домой. Дорфману, в сущности, было все равно, куда ехать. Он знал: ангела встречаешь везде, где заканчивается город.
– Зачем ты пришел, Борух бар Моше? – спросил ангел.
– У меня есть информация, – начал секретарь.
И замолчал.
– У меня есть достоверные сведения…
Нет, не получалось. Дорфман был в состоянии насмерть заболтать Цицерона, не сказав ни слова о главном. Сегодня все его мастерство выглядело грудой ветхого хлама.
– Я в курсе, – сказал он, – что в городе есть люди, которых вы согласились выпустить. Это не один человек, и не два. Их десятки, возможно, сотня. Это правда?
Дорфман не ждал ответа и удивился, когда ангел кивнул:
– Правда.
– У меня нет их персональных данных. Впрочем, это не важно. Важен сам факт.
– Хочешь спастись, Борух бар Моше? – спросил ангел. – Спасаются в одиночку. Ты поэтому приехал один?
– Я плохой человек, – сказал секретарь Дорфман. – Ты меня не выпустишь.
– Ты не семнадцатый, – согласился ангел.
Дорфман не понял. Но уточнять не стал.
– Ты меня не выпустишь, – повторил он. – У меня два взрослых сына. Их ты тоже не выпустишь. Гришку вчера убили возле собора, ему теперь все равно. Ефим не отвечает на мои звонки. Разговаривать со мной отказался. Сидит дома, смотрит фильм «Господин оформитель». Досмотрит до конца и ставит на начало. Невестка боится, что Ефим сошел с ума. Ты не знаешь, в чем тут дело?
– Гришка умер, – сказал ангел.
Казалось, он плохо понимает, что значит «умер».
– Я тяжело болен, – продолжил секретарь. Глаза Дорфмана заблестели. Перед выездом он принял возбуждающее, сейчас ему хотелось еще. – Мне тоже все равно. Таких, как ты, за себя не просят. Тем паче, не с моим диагнозом.
Ангел сделал шаг вперед:
– За кого же ты просишь?
– У Ефима сын, мой внук. Полтора года в октябре, если доживет. Смешной мальчишка… Выпусти его с матерью. Или с няней, без разницы. Чего ты хочешь за пропуск?
– Он не семнадцатый, – сказал ангел.
– Не морочь мне голову! Думаешь, я тебя боюсь? Поцелуй меня в задницу со своей нумерологией. Хочешь храм? Называй место в области. Там с понедельника начнут стройку. В Малыжино стоит заброшенный храм Успения Пресвятой Богородицы. Восстановить?
– Не надо, – сказал ангел.
– Клиника для онкобольных детей? Хоспис для стариков?
– Не надо.
– Синагога? Мечеть? Благотворительный фонд?
– Не надо.
– Потому что от меня?
– Нет. Просто не надо.
– Я так и думал, – сказал секретарь Дорфман. – Хотел проверить. Ладно…
Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул, вгляделся. Зашевелил губами – сперва беззвучно. Секретарь был похож на атлета, примеряющегося к незнакомому снаряду. Вскоре прозвучали слова. Дорфман говорил на языке, плохо понятном ему самому, и видел, что ангел кивает. Когда секретарь закончил, ангел сделал еще один шаг к гостю.
– Ты порадовал меня, Борух бар Моше, – сказал ангел. – Покажи.
Дорфман протянул ему бумагу. Ангел вгляделся. Буквы кириллицы складывались в слова, пахнущие ветром пустынь и вонью овечьих стад. Слова, рожденные зноем, выбором и неизбежностью. Слова запрета и позволения.
– Я не смог бы прочесть иначе, – тихо сказал секретарь.
– Знаю. Твой дед?
– Мой дед умер восемь лет назад.
– Умер, – повторил ангел.
В его устах сказанное теряло смысл.
– Бабушка, – Дорфман улыбнулся. – Представляешь, она все помнит. Ходить не может, слепая, а помнит. Вот ведь как…
– Я дам тебе подарок, – ангел протянул руку.
Кончики его пальцев уперлись в лоб секретаря Дорфмана. Секретарь содрогнулся. Дрожь усиливалась, вскоре тело Дорфмана превратилось в вибрирующую струну. В черных, густо битых сединой волосах проскакивали искры. Рот искривился, как у паралитика. Если Дорфман не падал, так только из-за прикосновения ангела. Когда ангел убрал руку, секретарь рухнул на колени.
– Ты здоров, Борух бар Моше, – сказал ангел. – Болезнь оставила тебя.
– Здоров? – со странной гримасой спросил Дорфман.
– Да. В остальном – будет, как назначено.
– Сволочь, – прохрипел Дорфман. – Ну ты и сволочь…

17:03 
…даром! Берите даром… 

Метро, как ни странно, работало. И даже поезд пришел сразу. В вагоне было пусто – человек шесть-семь от силы. Глянец рекламы, облепившей стены: ноутбуки в кредит под 0 %, банковские депозиты, курсы английского… Кому это будет нужно завтра? Кому это нужно уже сейчас?
На выходе, у троллейбусного круга, народу тоже было мало. Колоссальный вещевой рынок – город в городе, прославившийся за рубежом – выглядел заброшенным. Зато у ворот кладбища царило болезненное оживление. Выходит, я не одинок. Тут что, собрались одни «семнадцатые» – те, кому разрешили? Казалось, все смотрят на меня. В упор, внаглую; искоса, украдкой. Вот он, чтоб ему сдохнуть! В иных взглядах сквозило сочувствие: «Держитесь, коллега! Завтра мы с вами уедем, и ни о чем не станем жалеть…»
Они видели меня по телевизору! Наш разговор с ангелом. Как бывшая – нас с Алёной в ресторане. Все видели, все знают…
У бетонного забора, выкрашенного идиотской светло-розовой краской, сидели цветочницы. Розы на любой вкус; гвоздики, тюльпаны, гладиолусы… По большей части тетки были дородные, в теле, с одинаковым, надменно-недовольным выражением на лицах. Я прошелся вдоль строя и остановился возле крайней: сухонькой, печальной старушки. Несмотря на духоту, женщина надела строгое коричневое платье с белым воротничком. Голову ее покрывал черный платок. Школьная учительница на пенсии? Пенсия маловата, вот и приторговывает цветами со своего участка…
У старушки были только астры. Махровые, пушистые.
– Почём ваши астры?
Тетки, как по команде, повернулись в нашу сторону.
– А сколько дадите…
Я растерялся.
– Нет денег, – старушка поняла меня по-своему, – так берите.
Слух у теток оказался отменный. Без команды они рассчитались на «первый-второй»: первые фыркнули, оскорбленные в лучших чувствах, вторые поджали губы, отчего рты превратились в куриные гузки. Одна отвлеклась: к ней подошел покупатель.
– …двести, – услышал я. – Голландская роза, дешевле не найдете.
К воротам кладбища с грохотом и лязгом подкатил самосвал. Встал, едва не упершись в чугунную решетку, извергнул напоследок облако вонючей гари.
– Куда прешь?! Сдурел…
Вместо ответа самосвал задрожал, как в лихорадке. Кузов его начал рывками подниматься. Откинулся незакрепленный задний борт, на асфальт с шелестом хлынул поток цветов. Благоухающая гора росла, самосвал сдал еще чуточку вперед, едва не разбив о решетку левую фару – и из кузова высыпались последние флоксы и хризантемы. Из кабины, с правой стороны, спрыгнул на землю молодой, но уже лысый парень. Он был одет в белую накрахмаленную рубашку и черные джинсы.
– Даром! Берите даром!
Лысый надрывался, перекрикивая урчание двигателя и лязг опускающегося кузова. «…даром!» – крикнул он в упавшей вдруг тишине. Поперхнулся, закашлялся; умолк. Видно, сообразил, где находится, что ворота кладбища – не то место, где орут во всю глотку. Перхая в кулак, морщась, лысый сделал приглашающий жест: берите, кому надо.
Груда цветов смахивала на могильный курган. Никто не спешил подойти.
– У вас два десятка наберется? – спросил я старушку.
Та кивнула и, словно прочтя мои мысли, принялась собирать два букета – по десять астр в каждом. Я протянул ей крупную купюру. Старушка достала кошелек, ища сдачу, но я махнул рукой и пошел к калитке.
К прейскуранту ритуальных услуг, висевшему на входе, добавилась написанная от руки строчка: «Срочная роспись траурных лент». Под прейскурантом – почетный караул – выстроилась дюжина венков. По центральной аллее шли люди. В обе стороны – вглубь кладбища и назад, к воротам. В толпе мне полегчало. Здесь никто не смотрел друг на друга. Живые потеряли интерес к живым. Взгляды скользили по надгробьям, по надписям. «Сергей Петрович Боярышников. 11.03.1907 – 07.07.1995.» На памятнике – профиль мужчины в пиджаке с орденами.
– Хорошо пожил, – сказали рядом. – Всего двух лет до девяноста не дотянул…
Памятник Сергею Петровичу был тщательно вымыт, сорняки вокруг могилы выполоты. На слегка просевшем холмике лежала россыпь желтых лилий. Соседние могилы тоже были прибраны. Женщина в темном платье протирала надгробие влажной губкой. По другую сторону аллеи старик красил оградку серебрянкой. Руки его дрожали, песок вокруг блестел серебром.
В кармане заерзал мобильник, переведенный в виброрежим. Я глянул на высветившийся номер – и прервал связь. Звонила Алёна. Она трижды звонила мне сегодня, и всякий раз я сбрасывал соединение. Это надо перетерпеть, как боль от бормашины. Завтра я уеду и даже терзаться не стану. Обнуление души до равнодушия; условие, поставленное ангелами.
Все начнется с чистого листа.
Замедлив шаги, я сообразил, что проморгал нужный поворот. Все боковые аллеи выглядели одинаково. Немудрено: и раз в год сюда не прихожу. У свежевырытой ямы на табуретках, покрытых рушниками, стоял гроб. Вокруг собралась толпа, гудя растревоженным роем пчел. Люди старались говорить тихо, но их было слишком много. Разве мог кто-то взять и умереть сейчас, накануне Дня Гнева? Это казалось противоестественным.
– …восемьдесят шесть…
– Дай бог всякому…
– …санитаркой в областной…
– Правнука весной женила…
– Это хорошо…
– Во сне отошла, и не заметили…
– Дай бог всякому…
Гомонили, переминались с ноги на ногу. Вислоусый дядька, похожий на казака с картины Репина; горбоносый армянин с угрюмым сыном-подростком; пожилая еврейская чета; еще, еще… Заплаканные родственники покойной озирались в растерянности. Вокруг собрались незнакомцы. Гнать нельзя – вроде как почтить память пришли; а что делать – загадка.
Гроб на ремнях опустили в яму. Родичи бросили на крышку по горсти земли, и двое пьяненьких могильщиков заработали лопатами. Когда холм утрамбовали, казак вдруг сказал басом: «Я щас!» – и с неприличной поспешностью куда-то убежал. Вскоре он вернулся с благоухающей охапкой хризантем. Высыпал, почти выронил ношу на могилу, перекрестился: «Земля пухом…» Вслед за казаком к воротам потянулись остальные. Возвращались, несли цветы. Холм уже скрылся под ними, а цветочный курган, перебираясь на руках людей от самосвала к могиле, все рос и рос.
Седой мужчина положил с краю букетик колокольчиков:
– Скоро увидимся, мама.
– Все там будем, – согласился казак. – Горькой дернешь? За упокой…

19:21 
…понимаю, служба… 

Багровое солнце сползало за горизонт. От него исходили явственно ощутимые волны жара. Черные силуэты берез, проступавшие на фоне диска, казались обугленными. Вот-вот вспыхнут, или уже сгорели, замерли безжизненными памятниками самим себе. Одинокий велосипедист отбрасывал тень: длинную, угловатую. Она наискось перечеркивала узкое шоссе. Человек неутомимо крутил педали, приближаясь к цели. Ангел в гавайке поджидал его в тени деревянного креста, установленного возле перекрестка. Дальше виднелся дорожный указатель: «Жихарь» – и стрелка.
Велосипед катил мягко, бесшумно, как призрак. Ни скрипа, ни дребезжания. Видавшая виды «Украина» могла дать фору юным выскочкам двухколесного племени. У такого хозяина она еще сто лет проездит. Без спешки человек остановился шагах в тридцати от ангела. Слез с велосипеда, кивнул стражу, будто старому знакомому, и свернул с дороги, ведя велосипед за руль.
Словно коня в поводу.
Аккуратно прислонив велосипед к топольку на краю чахлой лесопосадки, человек отвязал от багажника увесистый рюкзак-«колобок» – ровесник велосипеда. Из рюкзака выглядывали металлические ушки полудюжины шампуров. Пристроив рюкзак у ног, человек стащил с головы бейсболку и вытер со лба испарину. До сих пор лицо велосипедиста оставалось в тени. Теперь на него упали отблески заката, окрасив скулы в цвет старой бронзы, резко обозначив морщины – глубокие, словно высеченные зубилом. Ветер тронул горячими пальцами седой «ёжик», укололся – и отпрянул.
Станиславу Денисовичу Грачеву сегодня стукнуло семьдесят три.
Грачев распаковал рюкзак. Первыми он извлек шампуры – тщательно начищенные, они сверкали на солнце, как новенькие. Следом явилась литровая банка с маринованной бараниной. Спальный мешок: австрийский, свернутый в тючок, несерьезный с виду. Лаваш, бутылка «Саперави». Кучка железа: прямоугольники толстой перфорированной жести, стойки, уголки, болты, гайки… Из них Станислав Денисович за десять минут собрал мангал. Оценивающе изучив местность, он остановил свой выбор на лысом бугорке в десятке метров от лесопосадки. Установив там мангал, Грачев ушел за дровами.
Вернулся он в сумерках. Загрузил мангал топливом – дерево, высохшее за эти дни, занялось мгновенно. Присев рядом на раскладной стульчик с брезентовым сиденьем, Станислав Денисович принялся деловито нанизывать мясо на шампуры, перемежая баранину кольцами лука.
Остро запахло маринадом.
Солнце село. На лиловом небе зажглись первые звезды. Луна скромничала, пряталась за грядой облаков. Единственным источником света для Грачева служил огонь в мангале. Блики пламени гуляли по лицу Станислава Денисовича, без особого успеха пытаясь разгладить жесткую сетку морщин.
Ангел встал напротив черным силуэтом.
– Добрый вечер, – поздоровался Грачев.
Ангел не ответил.
Дрова прогорели, превратившись в жарко рдеющие угли. Грачев начал укладывать шампуры.
– Зачем ты пришел? – спросил ангел.
Станислав Денисович зафиксировал шампур в прорезях.
– Это хорошо, – сказал он.
– Что – хорошо?
– Хорошо, что ты не знаешь, зачем я пришел.
– Почему?
– Иначе разговаривать неинтересно. Если ты все знаешь, какой разговор?
– Зачем ты пришел? – повторил ангел. – Хочешь, чтобы выпустили?
– А ты выпустишь?
– Нет.
– Ну вот видишь…
– Зачем ты пришел?
– День рождения праздную.
– Почему здесь?
– Прогонишь? – без насмешки спросил Грачев. – Нельзя?
– Можно.
– Ну и ладушки…
Он провернул шампуры, чтобы жар равномерно прихватил мясо со всех сторон. Капли жира падали на раскаленные угли. Вспыхивали с громким шипением: желтые вулканчики – гнезда огненных саламандр. С края мангала взвились языки пламени, но бдительный Грачев брызнул туда уксусной водой из пластиковой бутыли.
И чихнул на всю лесопосадку.
Желая скрасить себе ожидание, Грачев извлек из кармана джинсов складной нож, открыл штопор и откупорил «Саперави». В недрах рюкзака нашлись пластиковые стаканчики. Разлив вино, один стаканчик Грачев протянул ангелу:
– Выпьешь? За мое здоровье.
Ангел отрицательно покачал головой.
– Ну да, понимаю. Служба. На посту не положено.
Грачев чокнулся двумя стаканами:
– Будь здоров, часовой…
– Когда ты вернешься домой? – спросил ангел.
– Я здесь заночую. У меня и спальник есть. Разбудишь, когда начнется?
– Разбужу, – кивнул ангел. – У меня и труба есть.

23:52 
…а-на-хре-на… 

Надо собраться, подумал я.
– А-на-хре-на?!
За окном громыхнуло. Еще минуту назад улица была мертвой. Горели три фонаря: на углу, возле банка, на противоположном углу, у кабинета «Жемчуг», и сбоку от моего балкона, над ступеньками, ведущими в приемную нотариуса. Желтками разбитых яиц светились редкие окна. Люди сидели по домам. Никаких поминок-вечеринок, гвалта, бешеного от безысходности. Шум проезжающих машин, лай собак, встретившихся на поздней прогулке, смех влюбленных, хриплый выкрик пьяницы – ничего. Если на кухнях и разговаривали, то шепотом. Семьи собирались вместе, лишены интернета и телевиденья. Сходились – трудно, болезненно, как срастается рваная рана. Молчали, обучаясь совместному молчанью – наука потрудней болтовни о политике и футболе.
– А-на-хре-на?!
И снова грохот.
Мне ответили, подумал я, выходя на балкон. Внизу, под фонарем, валялся разбитый вдребезги телевизор. Обломки корпуса блестели лаковыми кляксами. Подставка отлетела на проезжую часть. Рядом с телевизором на боку лежал DVD-плеер, вроде бы целый. Не сразу я разобрал, что через крышку бежит глубокая трещина.
– Всю жизнь!.. всю, мать ее…
На плеер, доконав беднягу, рухнул журнальный столик. Единственная нога – резная, хитро изогнутая – отломалась при падении; столешница из оргстекла брызнула осколками. Фонарь отразился в каждом, превратив гибель в фейерверк.
– Копил! покупал… а, долбись оно конем…
Я опасно перегнулся через перила, пытаясь глянуть вверх, и едва не получил по морде чем-то мягким, пушистым. Мимо балкона, плеща рукавами, порхнула норковая шубка. За ней неслась дубленка – длинная, с капюшоном. И шапка из опоссума. И зимние сапоги.
– А-на-хре-на?! – хрипел Юрка-бомбила.
Он исчез в квартире. Когда Юрка вернулся, он кряхтел и ревел. Кажется, по дороге он свернул косяк балконной двери. Точно, свернул, убедился я, когда вниз упало кресло. Вторым креслом Юрка разнес пластиковую раму со стеклопакетами. Рама повисла боком, держась на упрямцах-шурупах, и чуть не расколотила окно кухни этажом ниже.
– Пахал!.. как проклятый…
Стайка джинсов. Кожаная куртка. Платья.
– Горб ломал…
Мобильник. В ствол тополя – хрясь! Другой мобильник.
Третий.
– На что я жизнь угробил?! На это говно?!
Ноутбук – об асфальт. Туфли – пару за парой.
– Юрочка! Что ж ты делаешь? Юрочка!
Жена Юрки не плакала – выла.
В окнах замаячили тени. Люди прислушивались. Всматривались. Тайком, украдкой; исподтишка. Люди боялись высунуться до пояса, выйти, встать в окне во весь рост. Юркин бунт, осмысленный и безнадежный, превратился в точку, жирную, как масляное пятно на скатерти, в подведение итогов. Дед-лайн, черта, из-за которой не возвращаются. Юрка и сам почуял неладное. Напоследок шмякнув оземь кофейный сервиз на шесть персон, он выматерился севшим голосом и убрался на кухню. Вскоре там зажегся свет.
Люди смотрели. Ждали.
Дверь подъезда распахнулась. На улицу, рыдая, выбежала Тоня, Юркина жена. Она кинулась к горе хлама, хватая шубку, плеер, баюкая на груди пару джинсов. Пара штанин обвисла подрезанными крыльями. Звериная, безъязыкая тоска слышалась в Тонькином вое. Так бьются над покойником. Когда она стала целовать обломки ноутбука, я не выдержал, ушел.
Надо собираться, думал я.

Пьеро

Мой грустный ангел, белый мой Пьеро,
Берет с помпоном, крылья с бахромою —
По-моему, сумою и тюрьмою
Мне не отделаться. Летит твое перо

Над целой жизнью, спряденной хитро.
Придет потоп – вода меня не смоет.

День гнева

05:03 
…нет, так нельзя… 

– Ты едешь или нет?
Я молчал. Судорожно пытался ответить и не мог. Муж бывшей поставил меня перед выбором, как перед стенкой. Раздайся команда: «Пли», грянь залп, и я, сползая по щербатому кирпичу, поблагодарил бы за милость. Умереть было легче, чем выбирать.
– Это твои вещи? – он указал на рюкзак.
– Да.
– Все, что ли?
– Да.
– Паспорт? Деньги?
– Взял.
Он снова перевел взгляд на рюкзак. Маленький, выцветший.
– Больше ничего?
– Хватит.
– Ненадежный ты чувак, – сказал муж бывшей.
Я пожал плечами:
– Ничего. Как-нибудь.
Он заглянул в комнату. На кухню. В ванную.
– Что-то ищешь? – спросил я.
– Все, – сказал муж бывшей. – Погнали. Спасаемся…
– Спасаемся?
Я смеялся, не в силах остановиться. Хохот захлестнул меня волной, девятым валом, я тонул в колючих, злых смешинках. Муж бывшей смотрел на меня с сочувствием. Странная гримаса коверкала его лицо. Впору было поверить, что сейчас его разобьет инсульт. Ты тоже стоишь перед выбором, подумал я. Только я не знаю, перед каким.
– Ненадежный ты чувак, – повторил он. – Нет, так нельзя.
И ударил с правой.
В голове разорвалась бомба. Я не упал – сел, сползая по обоям. Наклонился вперед, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и тогда он ударил еще раз.
Все закончилось.

05:36 
…открывай ворота… 

– …семнадцатый едет?
– Кто? А, да, конечно.
– Пусть скажет.
– Он спит. Нервы. Умаялся, сами понимаете…
– Пусть скажет.
– Он принял снотворное. Донормил, две таблетки.
– Ничего. Он скажет.
Острый палец ввинтился мне в мозг. Боли не было. Палец проникал все глубже, словно моя голова распухла вдесятеро. Когда мозг пробили насквозь, я очнулся. Сиденье водителя рядом со мной пустовало. Муж бывшей мялся снаружи, возле ангела в костюме. Ангел в гавайке стоял у машины, упираясь острым ногтем мне в переносицу. Сзади, на пассажирских сиденьях, тяжело дышали остальные: бывшая, Дашка, парни. Молчали; когда я обернулся, как по команде, отвели взгляды.
Я вылез из салона.
Серость. Скоро рассвет. Жара. Дикая, оглушающая жара. Асфальт плыл под ногами. Деревья на обочинах были похожи на рыбьи скелеты. Листья, свернутые в трубочки; жухлые, бурые, ломкие листья грудами валялись на высохшей траве. Я не видел их. Я чуял запах: горький, щекочущий ноздри. Слышал шуршанье: тихое, похожее на мышиную возню. В него контрапунктом вплетался рокот мотора.
– Ты бы иначе не поехал, – сказал муж бывшей. – Ты такой…
Я молчал.
– Я с самого начала ждал от тебя подляны. Ты ненадежный.
Жара. Серость. Окружная.
– У меня не было другого выхода. Я своих спасал.
– Извиняешься? – спросил я.
Он кивнул.
– Ты едешь доброй волей? – перебил нас ангел в гавайке.
Я смотрел на автомобиль. На лица за стеклами. Бывшая. Дашка; Пашка и Сашка. Представилось, как муж бывшей затаскивает меня, бесчувственного, в салон. Устраивает на сиденье рядом с собой. Объясняет: ненадежный чувак, я не мог иначе… Они кивают: да. Нельзя иначе. Смотрят мне в затылок. Всю дорогу от моего дома до окружной они смотрят мне в затылок, едва возвышающийся над краем сиденья. Меня клонит вбок, муж бывшей правой рукой сдвигает меня – манекен, символ спасения – обратно. А они смотрят. Кивают: да. Иначе нельзя.
– Доброй, – сказал я. – Пропускай.
– Врешь, – сказал ангел.
– Твое-то какое дело? Обещал выпустить? Ну, давай…
– Останешься?
Нутром я почувствовал: машина заледенела. Сверху донизу. Жара дышала раскаленной печью, бессильна растопить этот лед. Дашка прилипла носом к стеклу. Я не видел ее лица: белое, бесформенное пятно. На пятне распахнулись два черных провала.
– Если я останусь, они погибнут. Открывай ворота…
– Погибнут? Почему?
– Ты решил пощадить город?
– Нет. Отвечай, не юли.
– Без меня, – чудилось, что я беседую с умственно неполноценным, – ты их не выпустишь. Хочешь, чтобы я взял грех на душу? Без меня ты их не выпустишь…
– Выпущу, – сказал ангел. – Оставайся.
И махнул рукой.
Муж бывшей кинулся за руль. Со всей силы захлопнул дверцу. Тронул с места: осторожно, боясь разбиться о преграду-невидимку. Машина удалялась, еле слышно шурша шинами. Кричи, думал я. Громче кричи. Они услышат, остановятся; подберут. Ты добежишь, догонишь. Мой рюкзак, думал я. Он уезжает в багажнике. С паспортом и бумажником. Дашка, думал я, не оглядывайся. Ты только не оглядывайся, от этих ангелов всего можно ожидать…
Оглянулась не Дашка – бывшая.
Я окаменел от ужаса. Предчувствие беды сомкнулось над головой, объяло меня до души моей. Бывшая смотрела сухими, блестящими глазами, я ждал, машина ехала. Когда бывшая села, как полагается, я сперва не поверил, что обошлось. Но спустя минуту, там, за чертой, бывшая обернулась снова.
Во взгляде ее царило равнодушие.
Дашка, сиди прямо. Не оборачивайся. Я не хочу это видеть.

* * *

Я вздрогнул. Я и не знал, что вокруг полно людей.
Я оглянулся.
Теперь мне можно было оглядываться.

06:12 
…первыми взлетели на воздух заправки… 

Старики. Юнцы. Дети.
Мужчины. Женщины.
Врачи.
Бомжи.
Политики.
Безработные.
Домашние хозяйки.
Большинство осталось сидеть по квартирам, в родных стенах. Львиная доля, считай, миллион. Лимон, сказал бы Алик Бабушка. Но и тех, кто вышел к рассвету на окружную, по всему периметру, хватило, чтобы город почувствовал себя в оцеплении. Казалось, люди ждут фейерверка, праздничного салюта на день Победы – плечом к плечу, затаив дыхание, боясь произнести лишнее слово. Гладкая кожа, морщины, пальцы музыкантов и грузчиков, ревматизм, близорукость, сто двадцать в жиме лежа, складка между бровями, сотня до зарплаты, соточка к пиву, артрит, тахикардия, два тридцать в прыжке, посредников не беспокоить, фирма гарантирует, мозоли, ободранные коленки, ролики, скейты, костыли, двери закрываются, следующая станция…
И двое ангелов.
Где бы ты ни стоял, от лесопарка до поворота на Жихарь, везде были ангелы. В костюме, в гавайке, в костюме, в гавайке, в костюме, в гавайке… Второе, внешнее оцепление; двое, назначившие себя легионом. Зной сгущался над ними, превращаясь в приговор. Воздух дрожал, готовясь сбежать в иные края – или выгореть дотла, до темного удушья. Не сговариваясь, ангелы повернулись к людям спинами и пошли прочь. Вопреки всем законам перспективы, они не становились меньше – напротив, росли, увеличивались. Хлестнули наотмашь крылья: сотни мечей, слитых в убийственное оперение. Ветер, ринувшись к толпе, сбивал людей с ног, сёк плетью из каленой проволоки. Ангелы шли, не оглядываясь, обнуленные до равнодушия, и когда их головы сравнялись с вершинами матерых дубов, ангелы стали огнем.
Огненные исполины срастались в единое целое. Кольцо пламени взметнуло жадные языки к небу, обратив мутную серость в пожар. Кармин, пурпур, багрянец; желток, охра… Жар выедал глаза. Сохли губы, саднило кожу. Пламя раскачивалось армией королевских кобр. Изгибалось ордой бесстыжих танцовщиц из стрип-баров. Вставало серией взрывов, сделав все поля минными. И наконец двинулось на город, смыкая кольцо.
Первыми взлетели на воздух заправки.
Горящий бензин растекался во все стороны. Обломки резервуаров крушили жалкую свору киосков, притулившихся рядом. Смятые в хлам, катились жестяные банки с «Кока-колой» и «Туборгом»; лопались, испаряя взбесившийся кипяток. Шланги – кубло гибнущих змей – извивались, корчились, плавились. С большой высоты упала ярко-красная колонка для дизтоплива; за ней – вторая. Дверцы от металлических ящиков отлетели к трассе. Краска на дверцах шла пузырями.
Горел аэропорт. Бились в агонии, тщетно мечтая уйти путями небес, умирающие драконы – «Боинги» на летном поле. Делалась мягкой сталь терминалов; брызгами летели стекла. Горелой резиной несло от автобусов и такси, брошенных на стоянке. Словно пьяный, качался бетонный забор. Когда он рухнул, звука падения не было слышно – все перекрыл рев огня.
Над очистными сооружениями вставало бурое облако. Вонь ползла больной старухой, всхлипывая и причитая. Насосные станции, основной и дублирующий коллектор, комплексы биологической очистки – все делалось прахом, бесполезной рухлядью. Высыхал, трескался массив илового осадка. Пар ворочался медведем в берлоге – грязный, запаршивевший, клокочущий глоткой зверь. Лез наружу, превращая район в баню.
Обугливались многоэтажки спальных районов. Огонь жрал их, как ребенок-дебил – хрустящую «соломку»: чавкал, сопел, пускал скверно пахнущие слюни. Обгрызал балконы, сплевывая остекление; слизывал дорожки расплавленного битума. Дома кренились, сдавались победителю, накрывали пространство лавиной кирпича, блоков и сухого цемента. Детские площадки, гаражи, школы целиком скрывались под оползнями. Торговые центры встряхивало, словно от землетрясения. Пламя вырывалось из окон, легкомысленно швыряясь хлебопечками и кондиционерами, стиральными машинами и бойлерами.
Метро стало крематорием. Плотные массы жара неслись по тоннелям, завывая волчьей стаей. Их движение подхватывало составы, обдирало на ходу стены вагонов, гнало скелеты по жерлам путей – и выбрасывало на обезумевшие станции. В переходах стоял гул: ровный, мощный. Потолки проседали, из труб, ломающихся под своей тяжестью, хлестала вода, закипая.
На месте здания обладминистрации бушевал костер.
Горисполком сгорел минутой раньше.
Падали памятники: мягкой делалась бронза, крошился гранит постаментов. На подземных автостоянках задыхались четырехколесные динозавры. Пятизвездочный отель в центре окутался черным дымом. Роняя галереи, связывающие корпуса, весь в стеклянной пыли, отель валился на соседнюю гостиницу, из недорогих, будто насильник на жертву. Когда они столкнулись, запылал сквер напротив. В огне призраком вставал куб оперного театра, держась до последнего. Пересохшие фонтаны молили о капле воды. Карточным домиком сложился киноконцертный зал. Земля содрогнулась – это упала громада университета. И еще раз, когда пал Дом Государственной промышленности. И еще – областная клиническая больница. Дальше земля вздрагивала постоянно, не считая павших.
Горело.
Пылало.
Вспыхивало.
А когда отгорело и отпылало, на руинах зашевелились люди.

08:32 
…листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков… 

– Почему нас не взяли на небо? – спросила девочка Света.
– Что? – крикнул дядя Яша. – Что ты говоришь?
Он плохо слышал.
– Почему не взяли? К бабушке?
– Не заслужили, – ответил дядя Яша.
В дыму и копоти, в пепле и саже – живые, живые, живые. Среди битого кирпича и схватившихся, тускло блестящих лужиц металла. На развалинах университета. В погребальных склепах метро. В обугленной опере. Все, сколько было. Все без исключения. Озираясь, держась за сердце, кусая губы. На грани инфаркта. На краю безумия. На окружной, глядя на ангелов воспаленными, полуослепшими глазами. Спрашивая без слов, не веря самим себе.
И во второй раз ударили крылья.
Прошлый огонь был жалок перед нынешним. Гнев ангелов клубился от земли до неба – багровый, в сполохах молний. Где-то били в литавры, веля кладбищам встать. Ветер нес бурю, буря грозила ураганом. Исполины, сотканные из буйствующих солнц, сомкнулись вокруг воплощенной разрухи, взяли в осаду. В одну реку не входят дважды, но трижды и семижды сокрушают царства. Пламя возвращалось подвести итог.
Деревья роняли последнюю листву.
Листья, листья, листья. Желтые, красные, бурые. С ржавчиной по краю. С упрямой зеленью вдоль жилок. Ломкие, сухие. Они шуршали по асфальту, пачкаясь в саже и пепле. Закручивались смерчиками, сцеплялись в венки, гирлянды. Вдоль окружной – листья, листья. Шепот, шелест, шорох. Прах к праху. Тлен к тлену. Бок о бок. Спина к спине.
Откуда столько?
Ветер вцепился в листвяной занавес. Дернул за край, поволок; взметнул к тучам, набухшим грозой. Навстречу огню и пламени, рыжим, как осенний лист клена, золотым, словно кудри липы в октябре; красное – резное кружево рябины, матово-желтое – крона дуба, медовое – вяз, зеленое, отчаянно-зеленое до финальных дней листопада – ива и ольха…
Стена сошлась со стеной.
Огонь бился грудью в бастионы листвы. Горели тысячи, их сменяли мириады. Казалось, облетают все деревья, какие есть, были, будут – сегодня, завтра, сто лет тому. Огонь пожирал, отрыгивал и вновь, хрипя пылающей глоткой, приступал к пиршеству. Ревело пламя, ворочаясь в жухлой трясине. Языки цвета запекшейся крови хватались за пучки хрупкой, иссохшей плоти, сжигали их дотла и, утратив опору, обрывались вниз, все глубже и глубже. Поначалу густо-черный, дым бледнел, делаясь сизым – оперение голубя, полировка стали, запотевшей от дыхания.
Тише; еще тише.
Молчание.
Когда листва улеглась, ангелов не было.
Был город – такой, как прежде.
Были мы – такие, как всегда.

Возвращались. Выходили из домов на улицы. Собирались на площадях, в скверах, во дворах. Задирали головы, смотрели в небо, обещавшее дождь. Старики. Юнцы. Дети. Мужчины, женщины. Врачи, бомжи, политики. Безработные. Домашние хозяйки. Разговаривать боялись. Даже шепотом. Ощупывали себя: живые, живые. Вглядывались друг в друга, стесняясь, отводя взгляд – и опять, снова, не в силах поступить иначе.
«Кто?» – спрашивал я.
«Кто?!» – спрашивали мы.
Ну кто же?!

Содом

Тишина над сгоревшим Содомом,
Сизый пепел дрожит на ветру.
Возвращенье рифмуется с домом,
Огнь и сера рифмуются с домной,

Милосердье – со скорбной Мадонной,
Рифму к Господу не подберу.